Home Is Where The Dwarves Are / Дом Там, Где Гномы

Дни в горах становились всё холоднее, а дорога — всё труднее. Но Рид чувствовала, как что-то меняется в отношениях с гномами. Теперь к ней обращались не только Фили и Кили, не только Ори и Балин. Все гномы начали вовлекать её в разговоры, шутить с ней, рассказывать о себе. Привыкали к ней и немного-таки прикипели. Словно невидимая стена, которая существовала между ними с самого начала, постепенно таяла, и Рид чувствовала себя всё более уверенно. Она больше не была "той странной гномкой с потерянной памятью". Она стала просто Рид, Ивриддой — частью их мира, частью их семьи.

***

Двалин, который всегда казался ей самым суровым и недоверчивым, однажды подошёл к ней, когда она чистила оружие, и протянул ей кусок вяленого мяса. Он сделал это без лишних слов, просто сунув его ей в руку, и Рид удивлённо посмотрела на него. — Ешь, — сказал он коротко. — Ты слишком худая для гномки. Надо силы копить. Впереди долгая дорога, и если ты свалишься от голода, нам придётся тебя нести. А я не хочу тащить на себе ещё и тебя. Рид удивлённо посмотрела на него, но взяла мясо, чувствуя, как его слова звучат почти как забота. — Спасибо, Двалин. Он хмыкнул и уже собрался уходить, но остановился, помедлил, словно борясь с собой, и добавил: — Ты хорошо держишься, — буркнул он, не глядя на неё. — Я думал, ты сломаешься в первый же день. Но ты не сломалась. Это хорошо. Я видел, как ты бежала от варгов. Ты не плакала, не ныла, не просила остановиться. Ты просто бежала. Как гном. Он ушёл, не дожидаясь ответа, а Рид смотрела ему вслед с улыбкой. Она знала, что для Двалина такие слова были сродни признанию в любви. Он был из тех, кто не разбрасывается комплиментами, и если он что-то говорил, это было искренне.

***

Глоин подошёл к ней на следующем привале, когда она сидела у костра и грела руки. Он опустился рядом с ней на землю, тяжело вздохнул и долго молчал, глядя на огонь. А потом начал рассказывать — медленно, с расстановкой, словно вспоминая каждую деталь. Он рассказывал о своей жене, о том, как они встретились, как она была красива и упряма, как она ждала его из долгих походов. Он показывал ей миниатюрный портрет, который носил с собой в маленьком кожаном мешочке. На портрете была женщина с тёмными волосами и суровым, но тёплым взглядом. — Вот это Гимли, мой сын, — говорил он с гордостью, показывая другой портрет, где был изображён маленький рыжеволосый гном с серьёзным выражением лица. Глоин — один из самых смелых и вспыльчивых гномов отряда, но сейчас, говоря о семье, немного даже взглядом потеплел. — Он ещё маленький, но уже сильный. Он уже умеет держать топор. Когда я вернусь, я расскажу ему, что встретил в походе гномку с потерянной памятью. Он не поверит. Он думает, что все гномки сидят дома и пекут хлеб. — Почему? — спросила Рид, заинтригованная его словами. Она мало знала Глоина, оттого было неплохо, что он делился с ней тем, какая у него семья и судьба. И она искренне прониклась к нему уважением, он был вполне надежным и всю жизнь действовал по совести и от сердца. Возможно, иногда именно это и вело к его вспышкам. — Потому что он ещё толком и не знает, какие удивительные бывают гномки, — усмехнулся Глоин. — Он думает, что мир поделён на тех, кто воюет, и тех, кто ждёт. А ты, похоже, сидеть не умеешь. Ты не ждёшь. Ты идёшь. Рид улыбнулась, и Глоин хлопнул её по плечу так сильно, что она чуть было не завалилась вперёд. Но виду не подала, не дело это. — Ты мне нравишься, девочка, — сказал он просто, и в его голосе послышалась искренняя теплота. — Ты не боишься испачкать руки. И ты не боишься говорить правду. Это редкость среди тех, кто не помнит себя. Он поднялся и ушёл, оставив Рид с радостным чувством в груди и мыслями о том, сколь гномьи семьи не похожи на человеческие.

***

Нори подошёл к ней на следующее утро, когда она собирала свои вещи. Он был странным, немного нелюдимым гномом, с вечно настороженным взглядом и нервными движениями. Но сегодня он выглядел почти решительным. Он протянул ей маленький кинжал с резной рукояткой. Клинок был коротким, но острым, и на рукоятке был вырезан узор, напоминающий горные вершины. Гномья работа, сомневаться не приходилось. — Это тебе, — сказал он, не глядя ей в глаза. — У тебя нет оружия. Я сделал его из обломка старого клинка, который нашёл в Ривенделле. Он острый. Держи при себе. Никогда не знаешь, когда может пригодиться. Рид взяла кинжал, и он лёг в её ладонь идеально, словно был сделан специально для неё. Она провела пальцем по лезвию — оно было острым, но безопасным. Удобным. — Спасибо, Нори. Он прекрасен. Ты сам его сделал? — Я делаю всё сам, — ответил он, и в его голосе послышалась едва заметная гордость. Знание такого полезного их положении ремесла точно не пропадало. — Это единственное, что я умею хорошо. И я подумал... тебе нужно что-то, чтобы защитить себя. Ты не всегда будешь рядом с нами. Может быть, тебе придётся сражаться. И тогда тебе понадобится оружие. Он говорил быстро, словно боялся, что его прервут. Рид смотрела на него и видела, как он нервно перебирает пальцами, как его глаза мечутся, словно он боится, что его слова будут восприняты неправильно. — Спасибо, Нори, — повторила она, и её голос звучал тепло. — Я буду обязательно беречь его. Он кивнул и уже развернулся, чтобы уйти, но остановился и добавил: — И ещё... если тебе когда-нибудь понадобится что-то починить — я могу. Я умею чинить всё. И я помогу. Если тебе нужно. Он ушёл так же быстро, как появился, оставив Рид с кинжалом в руках. Она смотрела ему вслед и чувствовала, как в её сердце разрастается благодарность. Такой большой жест. По крайней мере, в ее глазах.

***

Оин подошёл к ней, когда она шутки ради жаловалась на небольшую царапину на руке, которую получила, когда карабкалась по скалам. Он внимательно осмотрел рану, покачал головой и достал из своей сумки маленькую баночку с мазью, пахнущей травами и чем-то горьковатым. — Это хорошая мазь, — пояснил он, нанося её на царапину. — Она заживляет раны за день. Но ты должна быть осторожнее. Ты не в своей стихии. В горах всё острее, чем кажется. Особенно камни. Рид поморщилась от жжения, но кивнула. — Ты так много знаешь о травах, — заметила она. — Ты всегда был лекарем? Оин усмехнулся, и его лицо, обычно хмурое, озарилось легкой улыбкой. Кто же не любит похвалу? — Я всегда знал, что мне нужно помогать другим, — сказал он как само собой разумеющееся. — В нашем отряде не было лекаря, и я понял, что должен стать им. Я учился сам, по книгам, по старым рукописям, по рассказам старших. Я не так хорош, как эльфы, но я делаю, что могу. — Ты очень хорош, — сказала Рид, и в её голосе была искренность. — Ты спас меня от заражения, когда я порезалась. Я не забуду этого. Оин посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то неясное. — Ты — молодец, Ивридда, — сказал он. — Ты не боишься боли. Ты не боишься смотреть на свои раны. Это храбрость. Не все умеют смотреть на свою боль. Рид улыбнулась ему, чувствуя, как его слова согревают её.

***

Дори подошёл к ней, когда она укладывала вещи, постиранные до сна, в сумку. Он был одним из самых заботливых гномов, всегда следил за порядком и за тем, чтобы все были сыты. Сегодня он выглядел особенно серьёзным. — Рид, — сказал он, и его голос был мягким, но настойчивым. — Я хочу, чтобы ты знала: ты всегда можешь обратиться ко мне, если тебе что-то нужно. Еда, вода, тёплое одеяло — я позабочусь о том, чтобы у тебя всё было. — Спасибо, Дори, — ответила она, чувствуя себя немного неловко от такого внимания, участившегося в последние дни. Но это уж точно не было поводом для жалоб. — Я ценю это. — Ты не привыкла к тому, чтобы о тебе заботились, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. — Я вижу. Но ты должна знать: гномы заботятся о своих. И ты теперь наша. Мы не оставим тебя без помощи. Он протянул ей свёрток, в котором оказалась тёплая шерстяная накидка, аккуратно сложенная. — Это тебе, — сказал он. — На случай, если станет холодно. В горах бывает холодно по ночам. Я сшил несколько из старого одеяла, которое нашёл в Ривенделле. Она не красивая, но она тёплая. Рид развернула накидку и прижала её к груди. Она была мягкой и пахла травами, и в её груди разлилось такое тепло, что она едва не заплакала. — Спасибо, Дори, — сказала она, и её голос дрогнул. — Спасибо за всё. Дори улыбнулся — той мягкой, отеческой улыбкой, которую она видела у него, когда он говорил со своими братьями. — Всегда, девочка, — сказал он. — Всегда.

***

Ори был не менее внимательным. Он подошёл к ней с книгой в руках — той самой, которую носил с собой всю дорогу, и которую так бережно хранил. — Я хочу кое-что тебе показать, — сказал он, садясь рядом с ней. Он раскрыл книгу на середине и показал ей страницу, исписанную гномьими рунами. — Это древняя легенда о гноме, который потерял память, но нашел свой путь к ее возвращению. Я думал, тебе будет интересно. Рид удивлённо посмотрела на него. Она не ожидала, что он найдёт что-то, что будет так связано с ней. — Ты... ты искал это для меня? — спросила она. — Я знал, что ты хочешь понять себя, — ответил Ори, и его лицо раскраснелось от смущения. — И я подумал, что, может быть, эта история поможет тебе. Она не про тебя, конечно, но в ней есть кое-что, что может быть тебе знакомо. Рид взяла книгу и стала читать. История была о гноме по имени Хилтран, который потерял память в битве и долго бродил по миру, пытаясь найти себя. Он нашел приют у чужих гномов, которые приняли его как свою. И в конце концов он обрел свой дом. — Это... это почти как моя история, — сказала Рид, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Почти. — Я знаю, — сказал Ори. — Поэтому я хотел, чтобы ты увидела это. Ты не одна, Рид. Ты не первая, кто потерял память. И ты не последняя. Но эта история говорит о том, что дом можно найти, даже если ты его не помнишь. Рид сжала его руку, чувствуя, как благодарность переполняет её. — Спасибо тебе, Ори. Ты понятия не имеешь, как много это для меня значит. Ори улыбнулся, и его улыбка была светлой и чистой, как у ребёнка. — Я рад, что я могу помочь тебе, — сказал он. — Ты — хороший друг. Я хочу, чтобы ты знала это.

***

Бофур подошёл к ней вечером, когда она сидела у костра и заплетала свою бороду. Он принёс ей чашку горячего травяного чая и сел рядом. — Я заметил, что ты любишь тишину, — сказал он. — Но я хочу поговорить с тобой. Если ты не против. — Конечно, — сказала Рид, принимая чашку и вдыхая аромат трав. — О чём ты хочешь поговорить? — О тебе, — сказал Бофур. — О том, что я вижу в тебе. Ты не похожа на других гномов, которых я знаю. Ты мягче, но в этом нет слабости. Ты сильнее, чем кажешься. И я хочу сказать тебе, что я тоже был в твоём положении. Рид удивлённо посмотрела на него. — Ты потерял память? — Нет, — усмехнулся Бофур. — Но я потерял веру. После того как мы потеряли Эребор, я долго не верил, что у нас есть будущее. Я просто шёл, потому что другие шли. Но ты... ты пришла в этот мир, не зная ничего, но ты идёшь с нами, как будто ты всегда здесь была. Ты даёшь мне надежду. Рид не знала, что сказать. Она просто смотрела на него, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то большое и тёплое. — Я не знаю, что я делаю, — призналась она. — Я просто иду. — Этого достаточно, — сказал Бофур. — Этого всегда достаточно. Иди. Иди, и мы будем с тобой.

***

Но самым неожиданным и трогательным моментом стал разговор с Бифуром. Она сидела чуть в стороне от костра, перебирая травы, которые собрала для чая, когда рядом с ней тяжело опустился на землю Бифур. Он был одним из самых молчаливых гномов в компании, и Рид почти никогда не слышала его голоса. Она даже не была уверена, что он вообще говорит на общем языке, а не только на гномьем. Он всегда держался в тени, предпочитал слушать, а не говорить. Но сегодня, когда все остальные отошли к костру, он сел рядом с ней и заговорил. — Ивридда, — произнёс он, и его голос был низким и хриплым, как шорох камней, но в нём звучала странная теплота, которая заставила Рид замереть. Рид подняла на него глаза, удивлённая тем, что он обратился к ней. Она почти не слышала его голоса за всё время их путешествия, и сейчас его слова звучали как-то особенно. — Да, Бифур? Она обратилась к нему на гномьем. Он помолчал, словно собираясь с мыслями. Он смотрел на огонь, и в его глазах отражались языки пламени, делая их глубокими и почти бездонными. Он перебирал в руках маленький камешек, гладкий и тёплый от костра. — Я хочу сказать тебе кое-что, — начал он, не глядя на неё. — Я не говорю много. Я не говорю на общем языке. Но я хочу, чтобы ты знала. Важно, чтобы ты знала. Рид замерла, чувствуя, что этот разговор будет важным. В его голосе было что-то особенное, что-то, что заставляло её слушать с удвоенным вниманием. — Ты — хорошая, — сказал Бифур, и его голос стал твёрже, увереннее. Он наконец повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Я видел много гномов, много чужаков, много женщин. Ты — другая. Ты не боишься. Ты не жалуешься. Ты просто идёшь. Это редкость. И я говорю это не потому, что хочу тебя похвалить. Я говорю это потому, что это правда. Рид почувствовала, как её горло сжимается. Она не знала, что ответить. Она смотрела в его глаза и видела там искренность, которую трудно было подделать. И было чудом то, что, благодаря усердию и помощи Фили, она уже могла понимать и говорить на гномьем языке, наконец-то и с Бифуром ведя беседы. — Я... спасибо, Бифур. Это много для меня значит. Он кивнул, и этот жест был медленным и уверенным, как всё, что он делал. — Я не говорю остальным, — сказал он. — Я не говорю им, что я о тебе думаю. Они сами увидят. Они увидят, кто ты на самом деле. Но я хочу, чтобы ты знала: я уважаю тебя. Я считаю тебя очень хорошей. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь... я рядом. Он снова замолчал, и Рид чувствовала, как в груди поднимается что-то тёплое и одновременно щемящее. Слёзы подступали к глазам, и она изо всех сил старалась сдержать их. — Бифур, — сказала она, и её голос дрогнул. — Почему ты говоришь мне это сейчас? Он пожал плечами, и это движение было таким же медленным и уверенным, как всё, что он делал. Он снова перевёл взгляд на костёр, словно искал там ответы. — Потому что ты должна знать, — ответил он. — Потому что в этом мире мало хорошего. И когда ты встречаешь одного из них, ты должен сказать ему об этом. Иначе ты можешь пожалеть. Я жалел, что не сказал это своей дочери, когда она была жива. Она была такой же, как ты. Сильной, хорошей, готовой идти вперёд, несмотря ни на что. Рид почувствовала, как слёзы всё-таки покатились по её щекам. Она не сдерживала их больше. Она знала, что Бифур говорит правду, и что эта правда — подарок. — Ты напоминаешь мне мою дочь, — сказал он вдруг, и его голос стал ещё мягче. Он замолчал на мгновение, и его рука, лежащая на колене, слегка дрогнула. — Она была такой же. Упрямой, сильной, готовой идти вперёд, несмотря ни на что. Она потерялась в горах, когда была маленькой. Мы искали её три дня. Когда мы нашли её, она сидела на камне и улыбалась. Она сказала: «Я знала, что вы придёте». Она верила в нас. Как ты веришь в нас, хотя не знаешь нас. Это похоже. Он помолчал, и Рид видела, как в его глазах отражается боль, которую он носил в себе долгие годы. Но в этой боли была и гордость, и любовь. — Она была моей гордостью, — сказал он тихо. — Она не боялась ничего. Она бросалась в бой, даже когда знала, что может проиграть. Она верила, что всегда можно победить, если верить. Я хочу, чтобы ты знала, Ивридда: ты похожа на неё. Рид хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Вместо этого она просто положила свою руку поверх его большой шершавой ладони. Бифур вздрогнул от неожиданности, но не убрал руку. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула такая тёплая, почти отеческая нежность, что у Рид перехватило дыхание. — Ты не должна ничего говорить, — сказал он. — Я не жду слов. Твои глаза говорят за тебя. И они говорят, что ты хорошая. Он убрал руку и поднялся, его фигура на фоне костра казалась огромной и надёжной, как скала. — Если тебе будет трудно, — добавил он, и в его голосе снова появилась та же тёплая, уверенная нотка, — ты можешь прийти ко мне. Я не умею говорить красиво. Но я умею слушать. И я умею защищать. Я буду защищать тебя, Ивридда, как я защищал свою дочь. Потому что ты — одна из нас. И ты заслуживаешь того, чтобы быть защищённой. Он развернулся и медленно пошёл к костру, где его уже ждали остальные. Рид сидела на камне, глядя ему вслед, и чувствовала, как в её сердце разрастается что-то новое. Что-то, что она не могла назвать иначе, как любовь к этим гномам, которые стали её семьёй. Только сейчас она поняла, как сильно они уже стали для неё родными. Она проводила его взглядом, и слёзы снова потекли по её щекам, но это были хорошие слёзы. Слёзы благодарности.

***

Когда она вернулась к костру, Кили сразу заметил её красные глаза. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и просто сел рядом с ней, молча, чувствуя, что ей нужно время. — Эй, — сказал он тихо, без присущего ему задора, когда она немного успокоилась. — Ты плакала? — Нет, — ответила Рид. — Это просто ветер. — Ветра нет, — улыбнулся Кили, но в его глазах была мягкость. — Но если ты не хочешь говорить, я не буду спрашивать. Просто знай: если кто-то тебя обидел, я ему морду набью. Даже если это будет Бифур. Рид рассмеялась сквозь слёзы, и её смех был лёгким и искренним. Она знала, что Кили говорит серьёзно, хотя и шутит. — Ты не сможешь набить морду Бифуру, — сказала она. — Он милый. Кили удивлённо поднял брови, но ничего не сказал. Он только посмотрел на брата, который сидел напротив, и подмигнул Рид, словно говоря: «Я всё понимаю». Фили, сидевший у костра, смотрел на неё. Он видел, как она заплакала, как улыбнулась сквозь слёзы. В его глазах была тревога, но он не вмешивался. Он давал ей пространство, зная, что, когда она будет готова, она скажет ему сама. Но его взгляд был тёплым и внимательным, и Рид чувствовала его поддержку даже на расстоянии. Она посмотрела на него и улыбнулась. И в этот момент она поняла, что Торин был прав. Фили действительно смотрел на неё иначе, чем на остальных. И это понимание наполнило её сердце трепетом. Она знала, что эти гномы — её семья. И она была готова делать всё, чтобы защитить их. Готова идти в огонь и воду, готова бороться и жертвовать. Потому что они дали ей то, что она потеряла — надежду, дом и любовь.