Home Is Where The Dwarves Are / Дом Там, Где Гномы

Дом Беорна был тёплым и уютным, но Рид не могла уснуть. Она лежала на широкой скамье, укрытая шерстяным одеялом, и смотрела на пляшущие на потолке отсветы догорающего огня. Вид завораживал. Где-то в углу посапывал Бомбур, рядом с ним тихо бормотал во сне Ори, а Кили, кажется, даже во сне продолжал что-то рассказывать — его голос, сонный и неразборчивый, доносился из противоположного конца комнаты. Мило. Но Рид не спала. Она смотрела на огонь и думала. Думала о том, как оказалась здесь, в этом мире, среди этих гномов, среди этих гор и лесов. Она думала о своём старом мире, о муже и дочке, о том, как они улыбались, как их голоса звучали в её памяти, такие далёкие и такие родные. Она думала о том, как всё изменилось — как она изменилась. «Я больше не та, кем была, — думала она. — Я уже не просто Анна, женщина, потерявшая семью. Я Ивридда, гномка, которая идёт к Одинокой Горе, которая сражается с орками и говорит на языке, которого не знала несколько недель назад». Она провела рукой по бороде — она уже отросла, стала гуще, и Рид привыкла к ней, к её прикосновению, к тому, как она чувствовала себя с ней. Она была частью её, как и всё остальное в этом новом мире. «Но что, если я никогда не смогу вернуться? — думала она. — Что, если я останусь здесь навсегда? И что, если я не хочу возвращаться?» Это была самая страшная мысль. Мысль о том, что она, возможно, не хочет возвращаться в свой мир. В мир, где её ждали только пустота и одиночество. В мир, где она была никем. Здесь, в Средиземье, она была кем-то. Она была частью семьи. Она была нужна. Она закрыла глаза и почувствовала, как слёзы текут по её щекам. Она не знала, почему плачет — от грусти или от радости. Может быть, от того и другого одновременно. Она не могла знать, осудили бы её родные, но она хотела верить, что они поддержали бы её и восхитились стойкостью. А потом, уже близко к первой смене караула, в котором, по большому счету, необходимости не было, она услышала голоса. Они доносились из соседней комнаты, приглушённые, но отчётливые. Рид узнала голос Фили — его низкий, спокойный тембр, который она научилась различать среди любых других звуков. И голос Глоина — более грубый, уверенный, с нотками наставления. Она приподнялась на локте и прислушалась, чувствуя, как внутри неё шевелится любопытство. — ...не понимаю, о чём ты говоришь, — говорил Фили, и в его голосе слышалась лёгкая растерянность. Будто бы его застали врасплох. — Я просто хочу, чтобы она была в безопасности. — Я знаю, что ты хочешь, меня можешь не дурачить, — ответил Глоин, и его голос был серьёзным. — Я вижу, как ты на неё смотришь. Я вижу, как ты ищешь её взгляд. Но ты должен думать головой, Фили, а не сердцем. Мы в походе. Мы идём к Одинокой Горе. У нас нет времени на чувства. — Ты думаешь, я не знаю этого? — голос Фили стал жёстче, но Рид слышала в нём что-то ещё — боль? Разочарование? Ярость? — Я знаю, что мы идём к Горе. Я знаю, что у нас есть цель. Но я не могу просто... перестать чувствовать. — Я не говорю тебе перестать чувствовать, — сказал Глоин, и его голос стал мягче. Пусть и на самую малость. — Я говорю тебе, что не стоит морочить себе голову. Ты принц, Фили. У тебя есть обязанности. И если ты позволишь чувствам затуманить твой разум, это может стоить тебе жизни. Или ей. Рид затаила дыхание, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. Она не ожидала, что они будут говорить о ней столь открыто. Она не ожидала, что Глоин будет предупреждать Фили о чувствах. К ней. — Я знаю, — сказал Фили, и его голос был почти шёпотом. — Но я не могу... я не могу просто отмахнуться от этого. Она не такая, как другие. Ей не важна вся эта ерунда с принцами и она... — Она — гномка с потерянной памятью, — перебил его Глоин. Конечно, это было правдой, но прозвучало несколько грубовато. — Она не знает, кто она. Она не знает, откуда она. И она может уйти, когда захочет. И никто не знает, когда это будет. Ты готов к этому? Повисла тишина. Рид слышала, как потрескивают угли в камине, как где-то скрипит половица. Она ждала ответа Фили, но он молчал. Именно это оседало неприятным осадком на её душе. Он сомневался, задержится ли она с ними? Покинет ли? И в этот момент раздался голос Кили: — О чём вы тут спорите? Я слышал ваши голоса даже в соседней комнате. Дядя Торин сказал, чтобы вы спали. — Мы просто говорили, — ответил Фили, и в его голосе послышалось облегчение. Возможно, этот вопрос Глоина пришёл со слишком по живому. — Ничего важного. — Конечно, — усмехнулся Кили, и в его голосе была та же озорная нотка, что всегда. — Кили, — предупреждающе сказал Фили. Ясно дал понять брату, что нет нужды продолжать всё это обсуждение. — Ладно, ладно, — ответил Кили, и Рид услышала, как он зевает. — Я просто хочу спать. И вы тоже идите спать. Завтра будет тяжёлый день. Хотя когда их не было? Голоса стихли, и Рид услышала, как кто-то ложится. Она выдохнула и откинулась на скамью, чувствуя, как её сердце всё ещё бьётся где-то в горле. «Он говорил обо мне, — думала она. — Он говорил, что не может просто... перестать чувствовать. Что я не такая, как другие. Что он не хочет терять меня». Она закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое — нежность, благодарность, надежда. Она не знала, что будет завтра, но она знала, что Фили рядом. И что он чувствует к ней что-то. И в чём-то она была согласна с Глоином, например, что это может стать помехой и утянуть их на дно. Но с равным шансом чувство могли и помочь им, вознести их. «Что, если я тоже чувствую? — думала она, и эта мысль была одновременно страшной и прекрасной. — Что, если я тоже хочу быть с ним?» Она повернулась на бок, глядя в темноту, и позволила себе представить — как они идут по дороге вместе, как он берёт её за руку, как они смеются у костра. Как он смотрит на неё с той улыбкой, которую она уже запомнила навсегда. «Может быть, я останусь здесь не только из-за гномов, — подумала она. — Может быть, я останусь здесь из-за него».

***

Утро наступило слишком быстро. Рид, отключившаяся поздно, когда усталость пересилила размышления, проснулась от запаха свежего хлеба и меда, который доносился из кухни. Она села на скамье и огляделась — гномы уже просыпались, кто-то собирал вещи, кто-то умывался. Беорн, огромный и угрюмый, стоял у печи и разливал по большим кружкам горячий травяной чай. — Завтракайте, — сказал он, и его голос был низким и грубым, но в нём слышалась странная доброта. — Потом поговорим о дороге. Гномы расселись за столом, и Рид села рядом с Фили. Он улыбнулся ей, но странно, не так, как бывало обычно. Она заключила, что он просто и сам терзается мыслями, которые были заложены ещё ночью, или даже того раньше. — Ты выспалась? — спросил он тихо, грозясь быть услышанным остальными. — Не очень, — призналась она, проведя прохладными пальцами под глазами, будто бы это могло помочь проснуться. — Но я привыкла. Он посмотрел на неё с тревогой, но ничего не сказал. Он только протянул ей кружку с чаем, и она взяла её, чувствуя, как тепло разливается внутри, согревая.

***

После завтрака Беорн собрал их всех в большой комнате. Он стоял у камина, его огромная фигура заслоняла свет, и его голос звучал так же гулко, как гром в горах. — Вы идёте к Одинокой Горе, — сказал он. — Путь ваш будет долгим и опасным. Вам придётся пройти через Лихолесье — тёмное, проклятое место, где даже я не хожу. Там живут пауки, орки и другие твари, о которых лучше не говорить. Гномы напряглись. Рид видела, как Кили сжал лук, как Двалин сжал рукоять топора. — Но я могу помочь вам, — продолжал Беорн. — Я дам вам пони. Они довезут вас до края леса. Дальше вы пойдёте пешком. — Сколько пони? — спросил Торин. — Не много, — ответил Беорн. — Шесть. Этого хватит для груза. И им по силам везти даже несколько гномов. Гномы переглянулись. Рид видела, как они считают — тринадцать гномов, один хоббит, одна гномка и волшебник. Шесть пони. Это было слишком мало. — Нам придётся сесть по двое, — сказал Балин. — Или по трое. — Тогда так и сделаем, — ответил Торин. — Мы не можем останавливаться. Нам нужно добраться до леса как можно быстрее.

***

Когда пони были готовы, гномы начали распределяться. Кили и Ори сели на одного пони, и Кили, как всегда, нашёл повод для шутки. — По крайней мере, я буду знать, что кто-то смотрит за мной, — сказал он, подмигивая Ори. — Хотя я уверен, что ты будешь читать книгу даже на ходу. — Я не буду читать на ходу, — обиженно ответил Ори. — Я буду... я буду смотреть по сторонам. — Конечно, — усмехнулся Кили. — Конечно. Бифур и Оин заняли второго пони. Бифур сел вперёд, Оин — позади, и их вид был настолько серьёзным, что Рид невольно улыбнулась. Они выглядели как два старых мудреца, которые отправились в путешествие. — Ты и Фили, — сказал Торин, глядя на Рид. — Ты не можешь идти пешком. Мы не можем рисковать. Рид почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она посмотрела на Фили, и он встретил её взгляд с той же улыбкой, которую она уже запомнила навсегда. — Пойдём, — сказал он, протягивая ей руку. — Я помогу тебе сесть. Она взяла его руку и позволила ему помочь ей взобраться на пони. Он сел позади неё, и его руки обхватили её, чтобы держать поводья. Она чувствовала тепло его груди у своей спины, его дыхание на своей шее, и её сердце билось где-то в горле. — Держись, — сказал он тихо, и в его голосе было больше, чем просто забота. — Я не дам тебе упасть. Пони тронулся, и Рид чувствовала, как его тело движется в такт с движением животного. Она смотрела вперёд, на дорогу, которая вела их к Лихолесью, и чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. Она оглянулась на Фили, и он улыбнулся ей. Ветер играл с его светлыми волосами, и в его глазах был тот же свет, что и всегда — тёплый, уверенный, обещающий. В дороге Фили мог перекидываться шутками с остальными, но с Рид особенно не говорил. Конечно, не в его правилах было бы игнорировать её, поэтому он отвечал, когда она что-то спрашивала, но не особенно подробно. На контрасте с этим, его редкие касания к её талии или плечу были слишком конфликтующими, удивительными и до ужаса приятными. Всякий такой раз Рид замирала, а слова забывали организоваться и выйти из неё. Скорее всего , это к лучшему было, иначе она могла бы сказать какую-то глупость и потом сожалеть об этом. На привале она первая спрыгнула с пони, мастерства в этом было больше, чем в самом начале их похода. Мимо прошёл Торин, подмигнул ей, совсем в непонятках её оставляя. Двалин, шедший следом за Торином как его преданная тень, только усмехнулся смущению гномки. Но, к облегчению для Рид, комментариев он давать не стал. «Я с ними скоро чокнусь, — решила Рид, провожал гномов взглядами, а сама оставаясь у пони. — Или уже, по всей видимости.» Она предложила последить за пони на время отдыха, сослалась на то, что не голодна, а есть без желания не выходило. Торин кивнул, одобряя её инициативу. Прошло совсем немного времени, когда от спонтанного места отдыха к ней подошёл Бифур. Он бросил ей мешочек сушеных яблок, которые любил иногда пожевать. Она словила на лету. — Зачем это? — не поняла она, уточняя на кхуздуле. Она всегда использовала этот язык, когда говорила с Бифуром — это было удобнее, естественнее, и, кажется, им обоим нравилось, что они могут общаться на языке, который понимали они вдвоём. Бифур пожал плечами, и это движение было таким же медленным и уверенным, как всё, что он делал. — Ты не ела, — сказал он, и его голос был низким и хриплым, как шорох камней. — Я видел. Ты весь день ничего не ела, только пила воду, когда мы останавливались. Так нельзя. — Я не голодна, — ответила Рид, но её рука уже сама собой развязала мешочек, и она вытащила одно яблоко, чувствуя его сухую, морщинистую кожу под пальцами. Оно пахло солнцем и лесом. — Ты всегда так говоришь, — Бифур покачал головой, и в его глазах, обычно суровых и настороженных, мелькнула мягкая, почти отеческая тень. — Ты всегда говоришь, что не голодна. Но тело не обманешь. Оно знает, что ему нужно. Ты должна есть, Ивридда. Чтобы ходить. Чтобы сражаться. Чтобы жить. Она посмотрела на него, и внутри неё что-то дрогнуло. Она знала, что он говорит правду. Она действительно почти ничего не ела в последние дни — слишком много мыслей, слишком много тревог, слишком много всего, что мешало ей чувствовать голод. — Спасибо, Бифур, — сказала она, и её голос стал мягче. — Ты прав. Я поем. Обещаю. Он кивнул, и его лицо, обычно хмурое, озарилось редкой, почти неуловимой улыбкой. Она была как трещина в скале, через которую пробивается солнечный свет. — Я знаю, что ты обещаешь, — сказал он. — Я знаю, что ты держишь слово. Ты всегда держишь слово. Я заметил это за тобой — с самого первого дня. Рид откусила кусочек сушёного яблока, чувствуя, как сладость и лёгкая кислинка тают на языке. Вкус был простым и настоящим, как всё, что было в этом мире, и она почувствовала, как голод, который она игнорировала так долго, начинает просыпаться внутри неё. — Ты всегда был таким внимательным? — спросила она, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. — Или это только когда дело касается меня? Бифур усмехнулся — низко, почти беззвучно, но Рид видела, как его глаза засветились теплом. — Я не всегда был таким, — сказал он, и его голос стал чуть мягче, почти задумчивым. — Но когда я вижу кого-то, кто напоминает мне мою дочь... я начинаю обращать внимание. На всё. Рид почувствовала, как её сердце сжалось. Она знала эту историю — он рассказывал ей о своей дочери, о том, как она потерялась в горах. Она знала, что для Бифура эта история была одновременно и радостью, и болью, и что он редко делился ею с другими. — Ты говоришь, что я напоминаю тебе её, — сказала Рид тихо, и она откусила ещё один кусочек яблока, чувствуя, как в горле появляется комок. — Но я никогда не смогу быть на неё похожей. Я даже не знаю, кто я. Бифур шагнул ближе и сел на камень рядом с ней. Его движения были медленными, но в них чувствовалась та же сила, что и в движениях горного потока — спокойная, но неумолимая. Он положил свою большую, грубую ладонь на её плечо, и она почувствовала тепло, которое исходило от его руки, как от старого камня, нагретого солнцем. — Ты не должна быть на неё похожей, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Ты — это ты. Ты — Ивридда. И ты — хорошая. Я не знаю, кто ты была до того, как оказалась здесь. И мне всё равно. Я вижу, кто ты сейчас. И этого достаточно. Рид посмотрела на него, и её глаза защипало от слёз. Она хотела сказать что-то — сказать спасибо, сказать, как много это для неё значит, сказать, что он стал для неё кем-то вроде отца, — но слова застряли в горле, как камни, которые не могут сдвинуться с места. Вместо этого она просто положила свою руку поверх его ладони и сжала её. Бифур не убрал руку. Он просто сидел рядом с ней, глядя на пони, которые паслись на поляне, и чувствуя, как тишина становится общей. — Спасибо, Бифур, — сказала она наконец. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. — Знаю, — ответил он, и его голос был таким же тёплым и уверенным, как всегда. — Потому что я тоже когда-то был тем, кому нужно было услышать эти слова. Они сидели рядом, глядя на закат, который начинал окрашивать небо в оранжевые и розовые тона. Где-то позади них слышались голоса гномов — Кили что-то рассказывал, Торин отдавал распоряжения, Гэндальф курил трубку и смотрел на горизонт. Но здесь, у пони, в этом маленьком круге тишины, Рид чувствовала себя почти в безопасности. И когда она оглянулась, чтобы посмотреть на остальных, она встретилась взглядом с Фили. Он стоял у костра, и смотрел на неё, и в его взгляде было столько тепла, что у неё снова перехватило дыхание. Но он не подошёл к ней. Он просто стоял там, глядя на неё, и когда она улыбнулась ему, он улыбнулся в ответ — той улыбкой, которую она запомнила навсегда. «Я не одна, — подумала она. — Я никогда не была одна». Она взяла ещё одно сушёное яблоко из мешочка и откусила кусочек, чувствуя, как сладость разливается по её языку. Она чувствовала себя почти спокойно. Почти счастливо. И когда она посмотрела на Бифура, который сидел рядом с ней и молчал, она поняла, что это чувство — быть среди тех, кто принимает тебя такой, какая ты есть, — это самое драгоценное, что может быть. — Я пойду к остальным, — сказала она, поднимаясь. — Спасибо за яблоки. И за разговор. Бифур кивнул, и в его глазах была та же тёплая, почти отеческая искра, которую она видела раньше. — Иди, — сказал он. — И помни: если понадобится — я рядом. Всегда. Она кивнула и пошла к костру, где её уже ждали.