второе день рождения.

..ночь длилась по ощущением бесконечность. холод палаты просачивался свозь кожу касаясь своими тонкими и крошечными пальцами костей оставляя мерзкий след после своих касаний. Егор не знал, что будет дальше. в голове было миллион вопросов, на которые никто не знал ответа кроме того, кто заставлял его сердце замереть от страха. кто оставлял после себя тяжелый запах дорогого одеколона и ледяной холод. кто приходит не предупреждая о своем визите. Лэмбтон. Егор вполне мог описать его как смерть без острой косы за спиной и чёрного одеяния, но все так же оказывающего давление одним своим взглядом. одной сдержанной улыбкой на его холодном и бледном лице с длинным шрамом, проходящим через левую половину лица затрагивая собой глаз и уголок губ, приподнимая его. слепой глаз не двигался, но Линч был уверен, что слепота не мешает ему следить за каждым его взглядом, за каждым нервным вздохом и дрожащим словом. Егор знал, что он рядом даже когда его нет. чувство его дыхание за спиной сводило с ума, а каждая не ровная тень в углу палаты напоминала его силуэт. Егор думал, что не выживет эту суровую холодную ночь до тех пор, пока в палате не стало хоть на один градус теплее, а за окном не показался тусклый рассвет, разрешающий ему наконец заснуть тревожным сном, внутри которого не мог почувствовать себя в безопасности хотя бы на секунду. он всегда рядом. он слышит тебя, твое дыхание и ловит каждый твой нервный вздох. даже во сне не оставит одного. .рано утром его разбудила медсестра. на настенных часах напротив пробил седьмой час, а на стене рядом с ними появилась новая трещинка, обозначающая тяжелый день. хуже прошлых. молодая девушка измерила температуру парня и оставила вкусно-пахнущий стакан чая на тумбе сообщив о скором завтраке. Егор невольно поморщил сон и вытер рукой засохшие губы, издав тяжелый вздох. он не знал когда он вновь придет, но знал что это неизбежно. прошел час. ему принесли на завтрак овсяную кашу и оставили одного наедине со своими мыслями. прошел еще час. поменяли катетер в руке, сменили капельницу и назначили на следующие утро встречу с психиатром. прошел третий час. забрали все так же полную тарелку с едой. близился обед. прошел четвертый. на часах одиннадцать утра, а он даже не может встать и подойти к окну. было душно. единственное занятие чем занимался Егор часами - рассматривать каждую трещинку на потолке и стенах, следить за медленно идущими стрелками и проваливаться в короткий тревожный сон. грудь неприятно ныла, но не от физических страданий. от моральных. он не мог отвлечься и на секунду от всплывающих воспоминаниях. где то вспомнились глубокие глаза погибшего и гниющего сейчас в холодной могиле друга. его чудной голос и вечные недовольства по поводу усталости и голода. а еще вспомнились карие глаза рыжего ублюдка, который каждый день мучал его. вспомнился его тихий мерзкий голос, каждый раз издающий не менее мерзкие комплименты его худому телу и уставшему лицу, застывшее в гримасе отчаяния и ужаса. из мыслей его вдруг вывел голос медсестры. на часах пробило пол первого дня. она говорила о каких-то гостях и спрашивала по поводу состояния. ах, точно. седой ублюдок нагрянул. ответив односложное "нормально" и "кто там?", дверь распахнулась так, что ручка глухо ударилась об стену. На пороге стоял Лукас — глаза в пол-лица, темные вихры волос торчат во все стороны. Он замер на секунду, будто проверяя, не привидится ли дядя, — а потом рванул вперёд. — Дядя Линч! Следом, запыхавшаяся и бледная, вошла Лили. Взгляд метнулся по палате: заляпанные полы, пустые ампулы на тумбочке, сбитые простыни — и остановился на нём. Живым. Дышащим. Она шагнула — и через секунду он уже утопал в её объятиях. Маленькие руки Лукаса вцепились в край больничной рубашки, и Егор почувствовал, как внутри разжался стальной пружинный механизм, который держал его в тонусе последние сутки. Слёзы покатились сами — тёплые, солёные, беззвучные. Он спрятал лицо в плечо сестры, чувствуя, как её ладонь взъерошивает его тёмные волосы, а потом мягко ложится на плечо, поглаживая. — ну чего ты, дурачок… — шепнула Лили, и в голосе её дрожала едва сдерживаемая влажность. Егор шмыгнул носом, уткнулся лбом в её ключицу и выдохнул: — все хорошо.. теперь все хорошо. Он поднял глаза. Лукас уже забрался на край койки, сжимая его пальцы до легкой боли и трепета. он не дал отдыха зареванному Егору, сходу начал подскакивать на твердом матрасе, что-то радостно и громко рассказывая. Егор смеялся и обнимал родню, трепал племянника по мягким волосам тонкими пальцами, отвечая на все возможные вопросы. взгляд резко метнулся по палате, доходя до распахнутой двери.. в дверном проеме стоял он — седой, все в том же строгом тёмном костюме. скрестив руки на груди, он смотрел на них холодным, немигающим взглядом. лицо — каменная маска, ни тени участия. ни слова. Егор перехватил его взгляд и почувствовал, как тепло от объятий Лили не спасает от этого льда. ему вновь стало не уютно от присутствия того, кто вчера вечером заставил чувствовать себя хуже чем когда либо. кто так безмятежно говорил о каких-то больших долгах и ресурсах, которых теперь нет. однако Линч не стал заострять внимание больше, чем мимолетный взгляд, ведь в любом случае Генри не оставит его. не уйдет просто так, потому что не вписывается в эту атмосферу. его ждет скорый тяжёлый разговор. ..день потихоньку угасал за больничным окном. Солнце сползло за край горизонта, вытянув длинные оранжевые тени по линолеуму палаты. Лукас уснул, свернувшись калачиком на краю койки, так и не выпустив из ладони дядину руку. Лили сидела рядом, разбирая вещи в пакете — чистая одежда, влажные салфетки, пару бутербродов в фольге. Егор молча смотрел в потолок. впервые за долгое время он не думал о боли. не думал о том, что его ждет совсем скоро, когда Лили и Лукас покинут палату, а после и больницу. сквозь приоткрытую дверь донёсся запах больничного ужина, такой приятный. запах свежего хлеба, горячей гречки и чего-то еще, на что Егор старался не обращать внимания. сумки были разобраны, Лукаса быстро разбудили и слегка поругали за то, что тот заснул на койке, не дав свободного места дяде, который лишь посмеялся и погладил сонного племянника по голове. - нам пора, Линч.. но мы придем завтра! ты только поешь, ладно? а то совсем исхудал! - воскликнула Лили, оставив невесомый поцелуй на лбу своего младшего брата. - хорошо, Лили. спасибо вам, что пришли.. вмиг на палате стало пусто. художница вместе с сыном покинула больницу, направляясь домой. стало как то спокойнее и одновременно уныло, но Линч знал, что это чувство совсем скоро уйдет. так оно и случилось. дверь палаты медленно со скрипом открылась. в дверном проеме вновь стоял он. все тот же строгий костюм, медицинский халат, висящий на его плечах, идеально уложенные седые волосы и холодное выражение лица. стало невыносимо от громкого стука туфель по ламинату и этого томного запаха дорогого одеколона, который стал, кажется роднее запаха сестры или медикаментов. - я смотрю, вы в расположении духа, мистер Линч, - вновь этот грубый голос и насмешливый тон голоса. по телу журналиста прошлись многочисленные мурашки, заставляя мышцы плеч напрячься. мужчина подошел ближе, медленно опустился на стул, довольно сложив руки на своих коленях. его взгляд, полный ледяного холода и жуткого интереса пробрался через медицинскую рубашку, трогая твердую кожу. Линч сглотнул. - что тебе опять надо? - голос предательски дрогнул. Егор прокашлялся и отполз подальше, но это не помогало. в палате вмиг стало тесно. - лишь решил навестить вас, мистер Линч. я вижу вам стало лучше после прибытия Лили и Лукаса. - не жалуюсь.. - вот и славно. скажите.. он больше не тревожит ваш сон? тело предательски задрожало. откуда он мог знать, что в каждом сне он видит того, кто заставил его мучаться и переживать смерть близкого человека? неужели Генри и вправду мог проникать в голову? в мысли, в сны, в сам чертов мозг? он вообще человек..? - мистер Линч? -..тревожит, - неожиданно для себя ответил парень. он сглотну, - каждую ночь приходит и... и.. дыхание сперло. ресницы задрожали, а в уголках глаз появились маленькие крупинки слез, что вот вот сорвутся. - я понял. мистер Линч. психиатр, что должен прибыть завтра - я. у меня завтра важная встреча, поэтому я решил поговорить с вами сейчас, - новая информация, от которой журналист крупно задрожал. - мистер Линч, все хорошо? - почему... - что? - почему я.. почему это со мной?.. он сорвался. дал волю эмоциям, слезам, что стремительно покатились по щекам. - я виноват. я виноват в том, что Джон.. что.. что он.. - мистер Линч, вы не виноваты. - почему я все еще жив? - мистер Линч.. - почему ты, мать твою, решил что я смогу жить дальше? ты сам вчера сказал, что я должен тебе жизнью. - я не так выразился. - почему ты просто не убьешь меня? почему я должен страдать, Лэмбтон? - я не думаю, что ваша сестра будет рада тому, что еще один близкий ей человек и ее сыну умрет. да, мне было бы легче просто избавиться от вас. забрать все, что у вас есть, оставить вашу семью ни с чем, но вы не тот человек, который этого заслуживает. Егор поднял красные от слез глаза, наткнувшись на взгляд напротив, от которого дыхание перехватило, а сердце пропустило тяжелый удар молотом. взгляд, выражающий нечто большее, чем просто беспокойство и тревогу. больше, чем обычная жалость. - однако, я не забираю тех слов, что вы будете мне должны. точнее, что вы уже серьезно должны мне. но это не означало того, что я оставлю вас у разбитого корыта, - он издал тяжелый выдох. вновь этот стеклянный взгляд не выражающий ничего, - давайте все же поговорим о вас. ...--- "Тяжёлый случай. Очень тяжёлый." Генри ведёт машину одной рукой, второй растирает переносицу — в висках пульсирует глухая боль. Разговор с мистером Линчем длился почти три часа, и за это время он успел состариться лет на пять. Стекло опущено, но ветер не помогает — внутри всё ещё стоит тот голос. Дрожащий. Сорванный. Сбивчивый. "Тяжёлая депрессия — это мягко сказано. У мистера Линча не просто подавленное состояние, это клиническое дно, где свет не просто выключен — его никогда и не было. Эндогенная составляющая накладывается на реактивную: тело перестало вырабатывать дофамин, серотонин — всё, что делает жизнь терпимой. Пациент не грустит. Он пустой. Как высохший колодец, в который ещё и нагадили сверху. Расстройство личности — пограничный спектр, скорее всего. Эмоциональная дисрегуляция зашкаливает: от полного оцепенения до внезапных вспышек аффекта, которые он сам не способен контролировать. Хроническое чувство покинутости. Идеализация сменяется обесцениванием — в том числе себя. Мистер Линч то говорит о смерти как об освобождении, то цепляется за руку сестры с такой силой, будто она единственный якорь в шторме. я заметил это еще во время их встречи." "Галлюцинации — визуальные. мистер Линч чётко описывает силуэт в углу палаты, запах сырости и пота. он искренне верит, что мёртвый может вернуться. И это не бред религиозного толка. Это травма, которая материализовалась в преследователя. Его психика создала чудовище, которое носит лицо Элайджи, — и теперь это чудовище живёт в каждом тёмном углу. еще и паранойя — классическая, посттравматическая. Мистер Линч отказывается сидеть спиной к двери. Вздрагивает от любого резкого звука. Он убеждён, что за ним наблюдают, что его найдут. Он не ждёт спасения. Он ждёт финала." "И самое страшное, — он пережил смерть близкого. мистер Джон был для мистера Линча не просто другом. Судя по обрывочным воспоминаниям, которые пациент выдавал со слезами, их связывало нечто сложнее, чем просто дружба. Любовь? Однополая привязанность? я не знал. да и мне это, быть честным, не особо интересно.." "Он смотрел на меня, когда говорил о сне. Глаза сухие, голос ровный, но пальцы дрожат, сжимая край рубашки. «Он стоит в дверях. Рыжий. Просто смотрит. И я знаю, что завтра он будет ближе. А послезавтра — дотянется». Я спросил: «Чего вы боитесь больше — что он придёт или что не придёт?» он просто замолчал. ответа я так и не получил." Генри выдыхает и глушит двигатель на светофоре. "Суицидальные мысли. даже скорее просьбы о смерти, если не мольба." "Антидепрессанты нужны. Долгий курс. Антипсихотики — в минимальных дозировках, чтобы сбить галлюцинаторный компонент. Терапия — не когнитивная, пока не собьём острую фазу. Поддерживающая, эмпатическая, с акцентом на безопасность. И круглосуточное наблюдение.." Генри заезжает на парковку своего дома, но не выходит. Сидит, смотрит на приборную панель. Перед глазами — лицо Егора Линча. Измождённое, в синяках, но с такой отчаянной надеждой во взгляде, когда он говорил о сестре и племяннике. Свет ещё теплится. Но он гаснет. Быстрее, чем ему хотелось бы признать. Он захлопывает дверцу и идёт к дому, чувствуя, как этот разговор осел в костях свинцовым грузом. ..-- дальше тянулись все те же серые дни, что и раньше, только теперь они были хоть немного скрашены регулярным приходом моих родных. Лили и Лукас, Лэмбтона видно не было - только Лили, которую он видно просил, передавала его сраные "приветы" и рекомендации. раздражает. всегда знал и буду знать, что он не оставит. Лили еще спрашивала как я сплю, что мне сниться.. а что я отвечу? "да все нормально, вот урод рыжий сниться"? ..рыжий урод. точно. вот только обычное "урод" является для него уж слишком ласковым прозвищем. да даже матов на него не напасёшься. и все же.. я устал его вспоминать. и Джона тоже устал вспоминать.. господи, я, кажется, не доживу до выписки из этого ада. а что будет дома? я буду один.. навсегда один. меня еще удивляет, как Лукасу разрешают оставаться со мной на несколько часов? я не жалуюсь.. мне нравится его компания, я скучал по нему. хотя, чему удивляться? я уверен, что седой ублюдок как всегда подкупил кого-то там деньгами. и делов то! ему не сложно, мне.. приятно. и это только в капличку к долгу. чтоб его.. ..как мне сказали, сегодня будет осмотр у какого-то там квалифицированного врача прямиком из Германии. весело.. и для чего же? чтоб мне поставили какие-то диагнозы и направили курс? разве же это уже не сделал Лэмбтон пару дней назад? хотя, он сказал, что он психиатр.. а этот тогда кто? как его там... мистер.. Хар..Харрингтон? вроде бы.. и все равно не понимаю. лучше бы домой отпустили, чем... - мистер Линч. как ваше самочувствие? - меня вывел из мыслей этот противный и уже надоевший мне голос. вспомни говно, вот и оно. - нормально. - общаться желания не было абсолютно. особенно с этим. - как ваши сны? - Лэмбтон подошел как обычно слишком близко. сел напротив меня и вальяжно уложил свои руки на колени, скрестив их в замочек. бесит. я ничего не ответил и в внутрь следом зашел этот врач из Германии. в бордовой рубашечке, в брючках. сразу же начал о чем то говорить с седым на своем. хм, а я и знал, что Лэмбтон так хорошо говорит на немецком.. это даже красиво. я быстро мотнул головой. и откуда у меня такие мысли? я явно схожу с ума. услышал как меня зовут по фамилии и чуть ли не подпрыгнул. Лэмбтон посмотрел на меня так, словно я клоун в цирке. раздражает.. - ви есть Егор Линч? - да... кхм. да! я. - мой голос вновь дрогнул. дерьмо. я боялся этого осмотра, кажется, больше чем прихода этого выблядка седого. хотя.. вряд ли я буду бояться чего-то больше, чем его. впрочем, у меня не было выбора, когда мое колено взяли и вытянули вперед. это будет адово. ..-- осмотр прошел быстрее, чем кто-либо из присутствующих мог предполагать его время провождение. сошлись в итоге к тому, что в частной клинике мне делать нечего. колено начало понемногу заживать, но придется стоять в очереди на операцию для восстановления коленной чашечки или ее замене на протез, иначе в будущем она может принести не особо приятные последствия. Лили сразу же позвонили, попросили приехать. через пару дней меня должны выписывать. даже быстрее, чем я думал.. наверное Лэмбтон опять постарался. по приезду Лили я выяснил, что жить я буду с ней, ибо один дома ничего толком сделать не смогу. отлично, блин. только этого мне не хватало. быть обузой для кого-то, а этот кто-то моя родная старшая сестра. не сладко же е й придется.. а пока-что я вновь один в палате со своими мыслями и высматриваю трещины на потолке. какое же классное, блин, занятие.