Счастливого Хэллоуина

31 октября 1981 года, утро и день

Пробуждение вышло нерезким, словно сама природа решила пощадить обитателей коттеджа и не торопить наступление этого дня. Солнце, впервые за много суток, пробилось сквозь облачную пелену и легло на половицы косыми золотистыми полосами. В детской Гарри завозился около семи, но не заплакал, а принялся гукать — негромко, почти мелодично, как привыкший к тишине ребёнок, который научился развлекать себя сам. Лили проснулась от этого гуканья — материнский слух, обострившийся за пятнадцать месяцев, улавливал малейшее изменение в дыхании сына. Она полежала ещё минуту, глядя на спящего рядом Джеймса. Тот дышал ровно, лицо во сне разгладилось, утратив ту напряжённую складку у переносицы, которая стала почти постоянной за последние недели. Вчерашнее примирение всё ещё висело в воздухе — хрупкое, не до конца осмысленное, — но Лили чувствовала, что этой ночью они пересекли какой-то невидимый рубеж. Она встала, накинула халат и пошла в детскую. Гарри стоял в колыбели, вцепившись пухлыми пальцами в деревянный бортик, и приплясывал на нетвёрдых ногах. Завидев мать, он издал торжествующий вопль и потянулся к ней. Снитч, как всегда, был зажат в кулачке — крылья его слабо трепыхались, пытаясь вырваться, но мальчик держал крепко. — С добрым утром, мой хороший, — сказала Лили, подхватывая его на руки. — Сегодня Хэллоуин. Будет пирог и тыква. И папа будет изображать оленя. Гарри, разумеется, не понял ни слова, но интонация ему понравилась. Он засмеялся и хлопнул её ладошкой по щеке — влажно, но беззлобно. К тому времени, как Джеймс спустился на кухню, по дому уже расплывался запах корицы. Лили колдовала у плиты — в прямом смысле: палочка в её руке описывала замысловатые пассы, и тесто в большой глиняной миске послушно замешивалось само, подчиняясь заклинанию. Рядом, на разделочной доске, лежала тыква — крупная, рыжая, с того самого огорода за домом, который они разбили ещё в июне, до Фиделиуса. — Ты серьёзно? — спросил Джеймс, оглядывая фронт работ. — Собственноручный пирог? — Собственноручный, — подтвердила Лили. — По рецепту моего папы. Он всегда пёк на Хэллоуин, даже когда мы жили в Крауч-Энде и соседи считали тыквенный пирог странным изобретением. — Я думал, твой отец не готовил. — Только пирог. Говорил, что это единственное, что у него получалось не сжечь. Джеймс усмехнулся, налил себе чаю и сел за стол, наблюдая за работой Лили. Она двигалась по кухне споро и ловко — сказывались годы практики, начавшейся ещё в школе, когда зельеварение научило её точности движений. От плиты к столу, от стола к буфету — палочка порхала, как дирижёрская, и кухня наполнялась звуками мирной жизни: стук ножа о доску, шипение масла на сковороде, мерное гудение заклинания, подмешивающего в тесто пряности. — Чем пахнет? — спросила она, не оборачиваясь. — Корицей. Имбирём. Мускатным орехом. — Хорошо. Значит, не переборщила. В этот момент в дверях кухни появился Гарри — он приполз на четвереньках из гостиной, куда Джеймс имел неосторожность его впустить. Мальчик замер на пороге, втянул носом воздух и издал вопросительный звук. — Явился инспектор, — хмыкнул Джеймс, поднимая его с пола. — Проверяет, чем тут занимаются. — Пусть проверяет. — Лили обернулась, окинула их взглядом — мужа с сыном на руках — и улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, какой улыбаются из вежливости, а той, что шла откуда-то изнутри. — Ему и достанется первый кусок. Завтрак прошёл почти нормально. Почти — потому что полностью забыться не удавалось ни одному из них. Лили то и дело бросала взгляд на окно, проверяя, не появилась ли за стеклом незнакомая тень. Джеймс, пережёвывая тост, машинально вертел в пальцах палочку — привычка, от которой он не мог избавиться даже в спокойные минуты. Гарри, ничего не знавший о войне, о Пожирателях, о пророчестве, которое перевернуло их жизнь, был единственным, кто чувствовал себя легко, — он размазывал тыквенное пюре по столику и что-то лопотал на собственном языке. После завтрака Лили вернулась к плите — пирог ещё должен был печься, а тесто — подходить, — и Джеймс остался в гостиной с Гарри. Он не планировал ничего особенного, но, когда мальчик сполз с его колен и принялся радостно колотить ладошкой по полу, Джеймс вдруг опустился на четвереньки и издал протяжный трубный звук — нечто среднее между оленьим рёвом и паровозным гудком. Гарри замер. Уставился на отца круглыми, изумлёнными глазами. Потом залился смехом — тем самым, младенческим, заливчатым, от которого даже у самого угрюмого человека невольно дёргаются уголки губ. — Ага! — Джеймс пополз к нему, изображая оленя, — колени стучали по половицам, голова наклонена вперёд, пальцы растопырены в намёке на рога. Гарри взвизгнул от восторга и попытался уползти, но Джеймс настиг его и мягко боднул головой в живот. Мальчик повалился на спину, дрыгая ногами и смеясь так, что слёзы выступили на глазах. Лили, возившаяся с противнем в кухне, слышала этот смех сквозь стену и на мгновение замерла, прикрыв глаза. В этом звуке не было страха, не было войны. Был только её сын и её муж, и этот момент стоил больше, чем все защитные заклинания, вместе взятые. Она вернулась к пирогу. Около одиннадцати, когда пирог уже стоял в духовке, а Гарри, утомлённый игрой, дремал в манеже, пришла сова. Джеймс увидел её первым — тёмную, незнакомую, каких-то лохматых очертаний, точно не из тех, что приносили «Пророк». Сова спикировала на подоконник кухни и нетерпеливо застучала клювом в стекло. Лили отперла окно, птица сунула ей в ладонь крошечный свёрток пергамента и тут же взмыла вверх, не дожидаясь ответа. — От кого? — спросил Джеймс, подходя. Лили развернула записку. Почерк был торопливым, почти неразборчивым — так пишут в спешке, на колене, когда каждая секунда на счету. — От Питера, — сказала она. Джеймс взял листок. Четыре строчки: «Всё спокойно. Проверил периметр. Пожирателей поблизости нет. Счастливого Хэллоуина. П.П.» Он перечитал записку дважды. Потом положил на стол. — Что? — спросила Лили, заметив выражение его лица. — Ничего. — Он покачал головой. — Просто давно от него не было вестей. А тут вдруг объявился. — Это ведь хорошо? Значит, жив. Значит, на связи. — Да. Конечно. Лили смотрела на него ещё несколько секунд, но в конце концов повернулась к плите, и Джеймс был рад этому, потому что не знал, как объяснить то, что почувствовал, глядя на листок. Это не было предчувствием — во всяком случае, не предчувствием в мистическом смысле. Это был просто укол беспокойства, крошечный и колкий, как заноза: почему сейчас? Почему после стольких недель молчания Питер прислал весточку именно в Хэллоуин? И почему его «всё спокойно» звучало так, словно он сам не до конца в это верил? Джеймс отогнал эти мысли. Сегодня он обещал Лили праздник. Сегодня он не будет думать о Питере, о пропавших следах. Сегодня — только тыквенный пирог, оленьи игры и счастливый вечер. После полудня, когда пирог остывал на подоконнике, а солнце уже начало клониться к холмам, Джеймс достал из чулана метлу. Не боевую, конечно, — ту он хранил в подполе, на экстренный случай. Игрушечную. Маленькую, потёртую, с выцветшей надписью «Кометка-мини» на древке. Её подарил Фрэнк на рождение Гарри — «на вырост», как он выразился, — и с тех пор она пылилась без дела. Лили, увидев метлу в его руках, подняла бровь. — Ему год и три месяца. — Самое время начинать, — отозвался Джеймс, и в голосе его прозвучала та мальчишеская беззаботность, которая когда-то бесила её в школе, а потом стала одним из тех качеств, за которые она его полюбила. — Мой отец посадил меня на метлу в год и два месяца. Я отстаю на целый месяц. — Твой отец был профессиональным игроком в квиддич. — Вот именно. Семейная традиция. Лили закатила глаза, но спорить не стала. Она стояла в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и смотрела, как Джеймс усаживает Гарри на маленькую метлу. Мальчик, почувствовав древко под собой, тут же вцепился в него обеими руками с той цепкостью, которая свойственна годовалым детям, ещё не умеющим рассчитывать силу. Снитч он на время выпустил — золотистая игрушка взмыла под потолок и принялась лениво описывать круги. — Держись крепче, — сказал Джеймс и медленно, едва-едва оторвал метлу от пола. Гарри поплыл. Не высоко — на высоте отцовского колена, не больше. Метла слушалась Джеймса, а не седока, так что опасности не было. Но мальчик, ощутив движение, замер с таким выражением, словно ему открылась великая тайна мироздания. Рот приоткрылся. Глаза расширились. Пальцы сжались на древке. — Ну как? — спросил Джеймс. — Нравится летать? Гарри издал звук, подозрительно похожий на «да-да-да», и Джеймс, рассмеявшись, повёл метлу по кругу. Лили смотрела на них и чувствовала, как тревога, не отпускавшая её всё утро, отступает куда-то на задворки. Она повернулась, чтобы пойти на кухню за ножом — нужно было подрезать пирог, — и на мгновение застыла в дверях, заметив то, на что, вероятно, не обратил бы внимания никто, кроме неё. Джеймс, смеясь, небрежно бросил свою волшебную палочку на диванную подушку. Просто кинул — как кидают ненужную вещь, которая мешает. Палочка откатилась к краю подушки, замерла, и теперь лежала там, бесполезная и беззащитная. Лили застыла. Пальцы её сжались на рукояти ножа. В любой другой день она бы сказала: «Джеймс, подними палочку. Не оставляй её где попало». Она говорила это десятки раз — и до Фиделиуса, и после. В обычной жизни это была просто привычка к порядку: палочка должна быть под рукой, в кармане или на поясе. В военное время это было правило выживания, и Джеймс знал его не хуже неё. Знал и нарушал. Она уже открыла рот, чтобы напомнить, но одёрнула себя. Не сегодня. Сегодня — Гарри смеётся, летая на игрушечной метле. Сегодня — перемирие, выстраданное вчерашней ночью на кухне, и она не станет нарушать его упрёками. Палочка лежит на подушке. Ничего не случится. С ними не может ничего случиться, потому что дом скрыт заклятием Фиделиус, а Хранитель тайны только что подтвердил: всё спокойно. Лили разжала пальцы, отпуская напряжение. Прошла на кухню. Начала нарезать пирог. В гостиной Гарри снова засмеялся — метла поднялась чуть выше, и мальчику это, кажется, нравилось всё больше. Его чёрные, как у отца, волосы растрепались, зелёные глаза сияли. Он пытался управлять метлой — дёргал древко туда-сюда, — и хотя метла не слушалась, само стремление было налицо. — Весь в отца, — сказал Джеймс с гордостью, когда Лили вернулась с подносом. — Остаётся надеяться, что не во всём. — Эй! Но она уже улыбалась, и он улыбнулся в ответ, и на несколько секунд Годрикова впадина показалась самым мирным местом на земле. Сумерки наступили рано — по-октябрьски, когда день обрывается внезапно, словно кто-то задёргивает штору на небесном окне. В доме зажгли магические лампы — мягкий, тёплый свет, непохожий на резкое сияние электричества. Пирог остыл и был торжественно водружён в центр стола. Гарри, утомлённый полётами, сидел на коленях у Лили и тыкал пальчиком в тыквенную корку, пробуя её на зуб — без особого успеха. И тогда Джеймс достал тыкву. Они выбрали её вместе ещё днём — самую крупную, самую круглую, с глянцевой оранжевой шкурой. Лили вырезала ей лицо кухонным ножом, работая осторожно и тщательно, как привыкла работать над зельями. Глаза получились треугольными, рот — широким, почти улыбающимся. Джеймс поместил внутрь волшебную свечу, которая горела без огня. — Готово, — сказал он и зажёг свечу касанием палочки. Тыква вспыхнула. Пламя внутри неё было оранжевым и живым — оно не пожирало мякоть, а просто светилось, переливаясь оттенками от янтарного до алого. Свет просачивался сквозь прорезанные глаза и рот, бросал дрожащие блики на стены, и вся кухня наполнилась тёплым, почти живым сиянием. Гарри замер на руках у Лили. Уставился на тыкву с выражением священного трепета, какой бывает только у детей, впервые увидевших чудо. Потом медленно, осторожно потянулся к ней пухлыми ручонками. — Горячо, — предупредила Лили, мягко перехватывая его ладошку. — Смотри глазками. И Гарри смотрел. Долго, не отрываясь, заворожённый танцем света. Джеймс и Лили стояли по обе стороны от него — он на шаг левее, она на шаг правее, — и оранжевые блики плясали на их лицах, стирая следы усталости, примиряя невысказанное, сглаживая шероховатости последних недель. Лили подняла взгляд на Джеймса поверх головы сына. Он уже смотрел на неё. И в этом взгляде, без слов, проступило всё, что они хотели бы сказать друг другу за целую жизнь, — всё, что не нуждалось в словах, потому что слова были слишком мелки для таких материй. Любовь. Страх. Надежда. Благодарность за этот день — этот единственный день, который они сумели вырвать у войны. Осознание, что завтра, возможно, не наступит, но сегодня — сегодня они были вместе, и это имело значение. Имело вес. Имело смысл. За окном выл ветер. Где-то вдалеке, за холмами, дети-магглы уже наряжались в костюмы и стучались в двери, выпрашивая сладости. Где-то, в месте, которого никто не знал, Питер Петтигрю прятал палочку в карман и смотрел на часы. Но в коттедже Поттеров на несколько минут воцарился покой. Гарри наконец ухватил пальцами край тыквы. Лили убрала его руку — осторожно, но твёрдо. Мальчик захныкал, требуя отдать ему светящуюся игрушку, и Джеймс засмеялся — тихо, чтобы не спугнуть момент, но искренне. — Завтра получишь, — сказал он сыну. — Обещаю. И они не знали, что завтра никогда не наступит для этого дома. Не знали, что ветер, завывающий за окнами, доносит дыхание существа, которое уже движется в сторону Годриковой впадины, — существа без носа, с костяным лицом и красными глазами, которому назвали адрес.