Три надреза поперёк – ни одного вдоль

Банни ворочается во сне. Боль не трогала, но сны стали такими яркими, что порождали помесь воспоминаний. Грязные руки на теле, собственный постыдно рыдающий, истошно кричащий голос, который не звал на помощь, но пытался докричаться то ли до неба, то ли до папы в соседней комнате. Август, прошло две недели с отъезда Саэ, с того разговора, когда они прекратили отношения. Отец был весь на иголках, отчего-то ходил по дому, судорожно собирал вещи, говорил собираться Банни. Иглесиас тогда не понял, что не так, и пытался допроситься у папы, что не так. В дверь очевидным подтверждением и красочным объяснением позвонили. Не потому что ждали, что им откроют, у них был ключ, а потому что предупреждали. Люди, пахнущие потом и кокаином наперевес, загорелые, с темными волосами стали спрашивать отца семейства, где мать мальца, а один, ровесник отца на вид, подошел по-хозяйски к Банни и ухватил его за подбородок, осматривая как диковинку, удерживая в горячих потных ладонях, что пахли порохом и сигаретами, бледное лицо. Банни дернулся, но это, к его ужасу, не воспроизвело никакого эффекта. Мексиканец, что понял Банни по акценту, был сильнее его, пусть и на две головы ниже. Вопреки ожиданиям, Иглесиаса не лапали, его осматривали как большую ростовую куклу, ребенка, произнося на ломаном английском: — Мой мальчик, у него её глаза, пусть и... красные. Ребёнок совсем светлый, смотри-ка... я тебя ещё крохой помню после рождения, белоснежный, с красными глазами, напугал ты тогда. Думали, дьявола понесла твоя мама. Банни от страха замер, не помнил, что было дальше, слышал вопросы отцу, где мать семейства, куда уехала, где она. Отец откручивался как мог, пока Банни проглатывал ком в горле. Его матери уже как 15 лет нет в живых, она повесилась за сутки до годовщины их с отцом свадьбы. Когда с отца спрашивать перестали, спросили у Банни, и он дрожащим голосом только и выдал одно единственное слово, за которое по сей день не может себя простить...

— Суицид...

Банни долго избивали ремнём с тяжелой пряжкой, с яростью, ненавистью. Отца отвели в кабинет, где заперли и заставили слушать. Иглесиас-младший так и не узнал, в чем был виноват, почему на него вылилось столько ненависти, но в ту ночь отрубался три раза, и три раза приходил в себя, только чтобы его продолжали избивать. О него потушили 7 сигарет. Иглесиас, до долгого плакавший только на маминых похоронах, рыдал истошно, пытаясь то вырваться, то убежать, но над телом нещадно издевались, пока наконец не надоело. Окровавленное месиво, в которое превратилось его тело, с рубцами от ремня, с синяками и гематомами, ушибами, фиолетово-синее, оно истекало кровью, ныло, и он боялся выдохнуть, пока через него переступали лакированные ботинки. Тогда Банни впервые познакомился с мексиканским картелем, что барыжит коксом и оружием под позывными кролик — белоснежный, белый, чистый, быстро вставляет. Кролик на разных языках. И сам картель пусть и называют именами покойных отцов-основателей, но ассоциация с белым кроликом с ними. Банни распахивает глаза, и так как обезбол все еще действует на него, он чувствует себя в легкой дереализации, не осознавая, с ним ли это происходит, где он и что вокруг. Он узнает палату, окно, через которое пробивается свет, и тяжело вздыхает, не в силах повернуться с бока на спину. Иглесиас считает, что его жизнь — ебаная шутка в самом горьком проявлении мерзотнейшего чувства юмора. Родители были на пике радости, когда решили завести ребенка, но были достаточно безответственными, чтоб не подумать о последствиях. Честно говоря, Банни подозревает их обоих в некоторых отклонениях, потому что каким образом его мать, сбежавшая невеста сына главы картеля, решила, что может спокойно и припеваючи жить в Испании без страха, что их найдут? Более того, выйти замуж и родить ребёнка, а отец, зная обо всей этой истории с самого начала, стал сначала её любовником, а потом и помог сбежать, чтобы построить семью. Банни знал, что родителям было плевать на его рождение. Как эгоистично было рожать и приводить в этот мир совсем не виноватого ребёнка. Банни даже не уверен в кровном родстве со своим отцом, хотя у них одно ДНК. Банни приятнее думать, что он дитя хаоса и наказание родителям за их тупость. Дверь позади скрипнула, и Банни не развернулся, но спиной почувствовал единственного в мире человека, который, кажется, никогда темными делами и безрассудством не промышлял. Саэ в его глазах — чистота, справедливость, правда-матка, которая так режет глаз. Саэ его не обманывал, не умеет лукавить, совсем. Их разрыв пришелся по причине довольно обычной — они не просто не умеют любить, они и сосуществовать как пара, да даже как друзья с привилегиями могли с трудом. Банни не требовал от Саэ ничего и всего сразу. Дыра из-за отцовского безразличия, смерти матери, что обрекла его на ад, чувство полной ничтожности и осознание своего уродства, своей аномальности — Саэ было плевать. Поэтому Банни так долго не мог его выкинуть из головы, пусть и забыл в какой-то момент, и муза стала являться ему бредовеньким сном. Иглесиас чувствует, что от него ждут разъяснений, объяснений, что это было, но его старый друг не так глуп и догадается, сложив два плюс два. У Саэ всегда это получалось неплохо. — Как ты связан с картелем? — в лоб спросил Саэ, на что Банни даже стыдновато отвечать. Не из чувства вины или неудобства, а потому что ответ такой абсурдный, что в одну линию стоит с бредом, шуткой, абсурдным сюрреалистичным сюжетом одного больного подростка. — О чём ты говоришь? Какой картель? Саэ на пределе терпения делает самый ровный вздох и пялится в спину Иглесиаса, чувствуя странное липкое чувство страха и паники, которое старательно глушит. Еще наглости хватает играть в эти игры, отвечать вопросом на вопрос, паршивец? Однако Саэ понимает, что попытка глупая, и, справедливости ради, спросил он её довольно импульсивно, в нетерпении и не в себе, надеясь, что ему вообще ответят. Банни и ответил. Просто он не собирается рассказывать Саэ о том, что на самом деле всё его рождение — ошибка, а он — расходный материал в Санта-Барбаре, в которой виноваты его родители. Мать избежала наказания, наложив на себя руки, — это Банни понял, когда его избивали много часов подряд от новости о суициде. Он уверен, что отца тоже сейчас мучают, может, даже поёбывают чисто чтоб помнил о том, как унизил и как влез в то, во что нельзя. Банни никогда трахнуть не пытались, он уж не знает отчего. Периодически к нему заезжают, чтоб погладить по голове так, словно он любимый сын или часть этой мексиканской семьи, относятся как к ласковому зверьку, которого любят и кормят. Иногда. Как жаль, что периодически он напоминает им сбежавшую из этой вереницы женщину, и в голове у обиженного наследника что-то переклинивает, и забавы ради, чтобы хоть как-то выплеснуть злость, он режет или избивает отпрыска своей бывшей невесты. Проблема Банни в том, что он не может смириться со своим положением. Его пальцем не тронули, и всё это насилие скорее выглядит как показательная порка отцом сына, а не акт насилия над невинным. Банни не готов посвящать Саэ в эту историю, и Итоши, кажется, все прекрасно понимает. Через пару секунд Иглесиаса все же оставляют в покое, а он переводит взгляд на потолок. Ему не дают умереть и уйти из жизни спокойно. Он так пытался сделать это, хотя любит жизнь и приятные её моменты, мелочи, такие как сахар, море, солнце, вкус газировки и апельсина на языке, теплые ванны. Ему дорогого стоило решиться на первую попытку самоубийства, он довел себя до грани тогда, но угодил в больницу, его вытащили, не дав умереть. Врачи искренне не понимают проблемы, а Иглесиас не способен им объяснить, как гадко ему существовать. После первого самоубийства он посидел в палате с каким-то взрослым мужчиной, который был немногословен. Он страдал от депрессии и ангедонии, и лишь однажды, когда, случайно услышав всхлипы в подушку на соседней койке, подошел к Банни, взглянув на его попытку убиться. — Три поперёк — и ни одного вдоль, вы делитант, — хриплым голосом выдал он, и Банни глянул на него непонимающе, красными влажными глазами. Тот указал на руку и показал свою, с большим глубоким надрезом вдоль. — Чтоб было наверняка, надо так, — сказал он. Банни тогда от абсурда и шока усмехнулся. Как это так, что вы говорите? — молвил он. Он внезапно понял за смехом, что мужчина, кажется, не понимает, что он жив. Что не умер. Банни поглядел на то, как тот удаляется на свою койку, и смотрит на руки. Вдоль. У Банни плохо получалось себя резать, и, честно говоря, лучше бы он не пытался. Вторая попытка самовыпилиться вызвала агрессию у его мексиканских покровителей, и тогда ему нанесли порез вдоль на лице, напоминая, что это тело и жизнь Банни не принадлежат, и не у него право отнять её. Иглесиас не предпринимал попытки селфхарма. Повеситься не получалось, он тяжелый для этого, ни одна люстра не позволяла. Квартиры ему заботливо покупал «крестный отец», и ни в одной не было достаточно пространства и мебели, чтоб повеситься. Скинуться он боялся, потому что, если он заработает инвалидность при неудачном приземлении, то ему пообещали устроить адок на земле и показать, как живут нелюбимые дети, отрабатывая долги взрослых. Он ненавидел это. Моментами было за что уцепиться. Что полюбить, но едва ли это жизнь, нормальная и радостная. Моменты просвета ощущались как туман, ничто, и мимолетный момент, не поднимающий дофамин. Счастья не было. Последний миг счастья в его жизни был, наверное, с Саэ, поэтому он так нежно цеплялся за воспоминания. Нарисовал даже один эскиз по памяти, но продавать его никому не стал. Выставил, а потом утрамбовал как продано, чтоб никто его не набил себе. Сам себе он рисунок не нанёс. Это не его тело. Он не имеет права с ним что-то делать, не так ли... Итоши Саэ — вся правда, и та свобода, что у него была. Свобода, которую приятно было выстанывать друг другу в губы в съёмной квартирке Банни, познавая постыдно тела друг друга так, словно они совершали преступление, делали что-то неправильное. Едва ли в невинной пенетрации и мастурбации друг другу было что-то неправильное, оба совершеннолетние, трезвые, то и дело помалкивали, Банни на испанском, а Саэ на английском, и один раз в самой очаровательной попытке повторить за Банни испанское слово вымолвил: «Lo siento», от чего Иглесиас взмолился, уткнувшись ему лбом в лоб, глядя в полные желания и сладострастия глаза, что так прятались за этими длинными ресничками, что робко скрывали эти чувства. Единственная воля, которую он мог себе позволить, был Саэ, а сейчас свободы нет. Его участь — подохнуть от пули. Надо уметь вертеться в жизни, но кто бы мог подумать, что в случае Иглесиаса выбор только в том, крутиться где: в кругах мафии или в сердце под острым лезвием. Банни, до этого не испытывавший чувств к Леонардо Луне, вдруг почувствовал остервенение, ненависть. Таблетки и осознание, что на него открыли сезон охоты, подняли ворох воспоминаний, напомнили о Саэ, и Банни понял, что хочет его вернуть, а для этого стоило бы устранить Луну. Банни не убивал до этого и тут же прогнал эту мысль, печально, внезапно вспоминая, точнее представляя разочарование на лице его музы. Саэ... Нет, нельзя. Иглесиас не знает, любит ли Саэ. Он любит свободу, недостижимую и мнимую, и готов ради неё на многое. Иглесиас всю ночь варил в голове мысли об этом и в конце концов понял, что пришёл к самой иррациональной и тупой идее. Пока он жив, он хочет загладить вину за их разрыв перед своей свободой, а именно — помочь ему достичь объекта воздыхания. Иглесиас и до этого так шутил, но из вредности только, а сейчас подумал: его все равно закопают или перемелят в фарш, так почему лучший из них не имеет права на счастье? Иглесиас увидел Саэ поутру, когда его вели с процедур, и улыбнулся широко своему ненаглядному, что выглядел после дежурства уставшим и хмурым, пусть лицо этого и не выказывало. Его лечащий врач дежурно спросил насчёт пульса, стал измерять давление, и Банни, не отрывая глаз от длинных ресниц, улыбался. Он был несказанно благодарен Саэ, что тот не собирается дальше расспрашивать о вчерашнем, хотя ему очень и хотелось. Банни отвечает на вопросы весело, мило, стреляя глазками и любуясь бледным лицом, пока Саэ не зыркнул на него недобро. — Тебе глаз выколоть мало... — недовольно резанул Саэ, а Банни нелепо повел плечом. — Ой, видишь, порезать не получилось, — сослался он на свой шрам, глядя в зеркальце в кабинете на перевязанное белым ухо. — Что, оно сильно изуродовано? — Не знаю, кому ты насолил, но теперь у тебя хрящ полумесяцем, — буркнул Саэ и вспомнил, что ушко стоило бы перевязать. Банни послушно придвинулся, чувствуя, как холодные пальцы развязывают бинт, и позволил этому случиться, наслаждаясь крупицами этого контакта, немного удивляясь тому, что его так внезапно стало переть от чувств к Саэ. Расцвёл он в этом больничном замке, с золотыми вилочками и деликатесами на обед. Глупо отрицать. Саэ развернул ухо. На него смотрело то мясо, что осталось от него, кусочек плоти у мочки неприятно мотался внизу, и Саэ осмотрел красное опухшее мясо, глядя на то, как идет процесс восстановления, и заодно заглядывая в само ухо, вовнутрь. Крови не было, Саэ прочищает его от серы профилактически, на случай, если что-то могло попасть. Процесс не из приятных, и Банни поморщился, пока Саэ беспристрастно отложил желтую гадость и протянул Банни маленькое зеркальце, пинцетом указывая на мотающуюся часть плоти. — Я могу её отрезать, если ты хочешь. Или оставить такую серёжку? — спросил Саэ, указывая на кожу, и Банни усмехнулся с такой шутки. Его это не обижало, он знал, что у врачей юмор своеобразный, сам им почти стал. Да и к тому же он был настолько же ненормальным, как и Саэ, чтобы считать это смешным. — Режь, выглядит мерзко, — согласился Банни, и Саэ стал смотреть, когда сможет заняться этой маленькой операцией, попутно называя примерную цену. Иглесиасу плевать, денег у него всегда было, да и трупу они будут не нужны. Иглесиас соглашается на завтра, и Саэ глядит на него, заматывая ухо обратно, смочив его лекарством. Взгляд упал ниже, к шее, где виднелись шрамы, уродливые глубокие и широкие рубцы. Итоши было так интересно, что именно он упустил и когда Банни стал таким месивом, как и когда это получилось, но спросить не решался. Ему не ответят, а без этой информации он мог бы прожить спокойно. В конце концов, Банни исчезнет из его жизни после выписки. Саэ задержал взгляд на ямочке между ключиц, что проглядывала через ворот, и, к его радости, Иглесиас этого не заметил. Покончив со всем, он стал приводить в порядок рабочее место, а Банни не спешил уходить, поводя руками и думая, как бы начать разговор, потому что в прошлый раз Саэ обещал ему ряд неприятных процедур, если он не перестанет упоминать Луну. — Так тот блондинчик... Тебя сильно сдерживает, что вы в рабочих отношениях? — поинтересовался Банни, и Саэ сдержался, чтоб рука со скальпелем не дернулась, переводя убийственный взгляд на пациента. — А ты в рабочих с картелем? — фыркает Саэ, и Иглесиас усмехается, засчитывая этот подкол и удар под дых. — Не совсем, — улыбнулся он, ведь для него это привычное дело, и сейчас, под антибиотиками и лекарствами и лёгким флером упущенной влюбленности, с Саэ захотелось не то чтобы пооткровенничать, но рассказать ему об этом, пусть сильно поверхностно. Ну или поиграться с этой темой, потому что она разъедала Банни изнутри, он не мог об этом лишний раз заикаться. — Понимаешь теперь, почему я не могу позволить явиться отцу? — И таким образом ты подставляешь меня? Благородно. — Пусть Саэ и резал отрешенно, скорее, беря на понт, у него будто бы шерсть могла встать дыбом. Он не обязан Банни, и вся эта мексиканская история сильно меняет дело. Если проблема была бы только в родителях, то Саэ не выдерживает манипуляций на родительско-комплексных отношениях, но замешана криминальная организация, которая может позавтракать младенцами, если бы им захотелось, и остаться безнаказанной. — Альварес не трогает врачей, особенно молодых, — уверенно поведал Банни, и Саэ развернулся на него так резко, будто бы до этого не верил до конца в причастность Банни к картелю. Он почувствовал, как тело пробило током, и чуть не свалил со стола макулатуру, а Банни похлопал глазами то ли виновато, то ли непонимающе. Это Саэ испугался или не верил в правдивость этих слов? — Твою мать, ты реально имеешь к этому отношение? — шикнул Саэ, словно не ожидал вывести Банни на признание, сохраняя, тем не менее, лицо, но вот дыхание у него сбилось, и он панически стал фокусироваться на окружающих предметах, чтобы не дать себе запаниковать слишком сильно. Банни не знал, как на это можно отреагировать, и глупо пялился на Саэ, словно и не мог предположить, что он так испугается. Саэ вообще умеет бояться? Ну, по-своему. Хотя, честно говоря, главы дома Альварес боялся и сам Банни. Иглесиас помнил, как у него натурально дрожали колени, когда с ним пришли познакомить невесту его крёстного, как он чуть не разревелся от мысли, что его могут взять на свадьбу в качестве развлечения для гостей, которые расслабляются на охоте. Свадебный конкурс постреляй в кролика. Но видеть страх в Саэ было необычно и немного даже совестно. Банни искренне не думал, что это его так напугает, он ждал более ровной реакции. — Как... ты... Иглесиас... — пытается поймать мысль Саэ, но Банни только приподнимается с места в попытке успокоить Итоши, навязать ему свое ровное дыхание, приподняв руки в безобидном успокаивающем жесте, не касаясь его. — Тише, тише... — приговаривает он. — Клянусь, они не могли застрелить человека, который кинул их на пятнадцать миллионов, потому что он ехал с медбратом. Они считают врачей святыми людьми и не стреляют ни при каких обстоятельствах. Тем более я не переходил им дороги, меня не за что убивать. Саэ от потока информации и заявления, что, оказывается, Банни ничего не сделал, недоверчиво и абсурдно хмыкнул, громко усмехаясь, несвойственно себе. В напряжении, скрещивая руки на груди, чтобы упереться хоть во что-то. — Пуля — это милый привет от родственничков? — фыркнул Саэ, и Банни цокнул языком, отводя голову в сторону, матерясь про себя, а затем тяжело и немного виновато глянув на Саэ с примесью злости, что ему вообще надо это объяснять. — Они думают, что я совершил попытку суицида, и это наказание, — буднично сказал Банни, и Саэ было невыносимо слушать этот несусветный бред. Он оттолкнул Банни, что ринулся за ним, моляще хватаясь за его плечо, прося послушать, от чего Саэ качал головой и пытался прийти в себя от услышанного. Этого всего не существовало в его мире ещё совсем недавно, невозможно это принять и в это поверить. — Послушай, Саэ, пожалуйста, я не стал бы тебе врать, ты знаешь. — Я приведу доктора Линси, — отрезал Саэ, ему легче было списать это на параноидальный бред. — Саэ, ты же не думаешь, что я сам себя так порезал? — мгновенно останавливает попытки уйти Иглесиас. Итоши замирает, и этой заминкой дает Банни шанс объясниться здесь и сейчас, у него полминуты, не больше, не меньше. Банни выдыхает и, задержав дыхание, негромко, словно их могли подслушать, привёл еще более логичный довод. — Если б меня хотели убить — убили бы. Итоши думает об этом слишком долго. В конце концов, тот самый акт насилия, шрамы, которые по какой-то причине никто не пытается спрятать... Итоши только не мог взять в толк: что это за наказание за суицид? Он мгновенно вспомнил об отравлении, и если Банни не сам, и теория Луны верна, его отравили, то кто? — Так, может, они тебя и траванули, пытались избавиться? — выпалил Саэ в потоке. — Если б меня хотели убить — убили бы, — упрямо и немного рассерженно повторил Банни. Саэ замер, слушая и не видя смысла в этом. То есть в него стрельнули, чтоб припугнуть? Банни хочет сказать, что его изувечили в наказание за попытку суицида? Какой смысл им оставлять такие раны, устраивать такой шум. Итоши не мог это нормально осмыслить, в конце концов, его никогда не было в этом мире, и всё это ужасалось сном или бредом из какого-то дешевого триллера. Саэ наконец повернулся к Банни, смиряя его тяжеленным взглядом, десятитонным. Банни выдерживает его и замирает, внезапно почувствовав трепет от страха потерять доверие или утратить внимание Саэ. Итоши не знает, хочет ли он в это поверить, но, кажется, он достаточно не в себе, чтобы сказать этому да. Неужели такое может быть правдой? Банни никогда ему не врал. Но его Банни и не был шрамированным, больным психически человеком, если уж на то пошло. И тем не менее Саэ встряхнуло, эмоционально это не то, к чему можно быть готовым, и Итоши немного не нашелся, как отреагировать, не понял, как посмотреть в красные глаза, что смотрят и ждут реакции, ответа. — Ты хочешь сказать, тебя отравили? — всё-таки попытался найти нить Саэ, и Банни, убеждаясь, что не потеряет Итоши сейчас, вздохнул, чуть ослабляя хватку. Саэ не любит тактильность, Иглесиас об этом в курсе. — Я говорил об этом в первый же день, — подтверждает Банни полуобреченно, потому что ему не поверили тогда ни полиция, ни сотрудники скорой помощи, ни Саэ. — Думаешь, я б не рассчитал, сколько таблеток надо? Итоши отвёл взгляд и, делая вздох, что наталкивал на спокойствие и умиротворение, за плечи придержал, усадив Банни на кушетку, становясь напротив, поджимая губы и жуя щёку. Он потупил взгляд, пытаясь взять в голову хотя бы возможность того, что это правда, с ужасом осознавая, как тяжело ему принять действительность. Иглесиас смотрит на него полувиновато, ощущая, что, наверное, этого никогда не должно было случиться, но что же ему делать с этим. Он не может свести шрамы с тела, не может просто игнорировать это, так какой смысл стесняться... Саэ в любом случае не тронут, Иглесиас не позволит. Да и, если в идеале всё получится как планирует Банни, у Саэ будет Луна или как там его. Саэ выдыхает, приводя себя в состояние адекватное, и пялится на Банни, наконец готовый к тому, чтобы услышать, что конкретно творится и что стоит за этими разборками. Ответ мизерный, и едва ли Саэ может что-то решить или Банни как-то повлиять на исход. В конце концов, читателю стоит взять на вооружение: два человека никак не противостоят ни картелю, ни страшному злу в этом мире, будучи обычными обывателями. Сломленная судьба Банни и поневоле задетое нутро Итоши просто оказались друг с другом не в то время, не в том месте — что сейчас, что тогда. Итог довольно непредсказуемый, поднимается ворох приятных и неприятных воспоминаний, которые влияют крайне изматывающе, а к сырой информации, к своему прошлому тяжело относиться безразлично. К Банни невозможно остаться безразличным, он живет в полярностях: симпатия, антипатия. Никогда посередине. — Выкладывай, — ткнул его Саэ, хмуро глядя ему в душу.