Былое

Оранжерея Малфой-мэнора — огромная стеклянная теплица размером примерно с гостиную Слизерина. Безупречно чистый пол выложен зелёно-белой плиткой, стены увиты ползучими лианами, молодыми побегами плюща и суккулентами. Драко узнаёт куст роз сразу за дверью. Бело-красные лепестки словно расписаны мраморными прожилками. Именно здесь он когда-то прятался, присев на корточки, чтобы подслушивать разговоры матери. Здесь же сидел и плакал, скрываясь от отца. Он думает обо всём этом и одновременно — ни о чём. Так и стоит перед дверью в оранжерею, не решаясь войти, пока Гермиона терпеливо ждёт рядом. То, что он вообще оказался сегодня в доме детства, — результат долгого и непростого января. Восстановление памяти идёт всё медленнее. Целитель Треш уверяет, что для тяжёлых магических травм мозга это совершенно нормально: улучшения происходят «рывками». (Лично Драко считает, что это звучит как попытка успокоить маленького ребёнка, устроившего истерику. И с прискорбием добавляет этот факт к внушительному списку доказательств того, что в Прежние Времена он время от времени всё-таки любил покапризничать.) Но именно в этот период у выпускников началась самая напряжённая пора подготовки к ТРИТОНам, и целитель Треш решил, что Драко уже можно рассказать немного больше. О прошлом. О нём самом. Возможно, новые воспоминания удастся пробудить с помощью «правильного эмоционального катализатора», а привычный ритм школьной жизни станет надёжной опорой, на фоне которой будет легче исследовать границы провалов в памяти. Поэтому друзья понемногу рассказывают ему разные мелочи. Ничего серьёзного — просто замечания вроде: «А, это в тот год Драко вызвал Поттера на дуэль» или «Мы тогда ездили на чемпионат мира по квиддичу. Помнишь?» Полноценные воспоминания от этого не возвращаются. Но иногда остаются ощущения. Или смутные впечатления. И Драко добросовестно добавляет их на своё древо окклюменции. Некоторые ветви уже успели густо покрыться новыми огоньками. Ещё одно новшество: ему наконец разрешили увидеться с матерью. При условии, что Гермиона Грейнджер будет рядом. (По вполне очевидным причинам Драко против этого условия нисколько не возражал. Гермиона же сначала заметно колебалась. Тогда целитель Треш привёл целый список совершенно логичных причин, почему её присутствие поможет Драко сохранять внутреннее равновесие. Этого оказалось достаточно.) Но теперь, стоя на пороге и собираясь впервые после пробуждения вновь увидеть мать — хотя бы восстановить её образ в своей зрительной памяти, — он почему-то никак не может заставить себя поднять руку и открыть дверь. Чья-то ладонь ложится ему между лопаток, медленно выводя успокаивающие круги — совсем как когда-то делал он сам. — Что с тобой, Драко? Он сглатывает, не сводя взгляда с дверной ручки. — Кажется... — Он моргает. — Я нервничаю. Гермиона тихо мычит, не переставая гладить его по спине. — Ты очень любишь свою маму, — мягко говорит она. — И она тоже очень любит тебя. Больше жизни. Больше смерти. Драко наконец поворачивается к ней. — Больше жизни... и смерти? Лицо Гермионы остаётся серьёзным. — Мне кажется... больше всего на свете. Страх холодными когтями проходится вдоль позвоночника, впивается в сердце. Драко тяжело вздыхает. — Подержишь меня за руку? Гермиона тут же переплетает свои пальцы с его. — Конечно. Он виновато морщится. — И... откроешь дверь? Она поспешно поджимает губы, изо всех сил стараясь не улыбнуться. Но Драко это ничуть не смущает. Пусть смеётся. Если она помогает ему справляться с самым трудным, он всегда готов подарить ей ещё один повод улыбнуться. Гермиона берётся за белую кованую ручку, собираясь открыть дверь. И тут Драко добавляет: — И... поцелуешь меня? На этот раз она всё-таки смеётся. Поднимается на цыпочки и легко касается губами его щеки. Её губы мягкие, словно шёлк. Драко счастливо выдыхает. И кивает. — Всё. Теперь я готов. Оранжерея построена в форме креста — совсем как одна из тех магловских церквей, о которых, как ему кажется, рассказывали на магловедении. Хотя, возможно, он просто когда-то вычитал это в одной из своих бесконечных книг. В центре, там, где пересекаются проходы, журчит фонтан. Сквозь высокий стеклянный купол льётся зимнее солнце, и вода вспыхивает золотыми бликами. В апсиде оранжереи возвышается огромная витражная стена. Розовые и лиловые амариллисы, зелёные листья — цветное стекло разбрасывает по полу яркие пятна света. За витражом находится помещение с особенно капризными тропическими растениями — любимым детищем его матери, требующим почти ювелирного ухода. Из притвора можно выйти прямо в розарий. В тёплые весенние и летние дни двустворчатые двери здесь всегда распахнуты настежь. В небольшом уголке стоят садовые скамейки, и Драко смутно помнит, как пил здесь чай и украдкой отпивал лимонад из заботливо протянутого матерью стакана. Именно на одной из этих скамеек он и видит Нарциссу Малфой, где она их уже выжидает со спокойным выражением на лице. Она красива. Именно такой Драко и представлял её себе, судя по собственным правильным чертам лица. Волосы светлые — чуть темнее его собственных, но всё равно почти золотые. Те же тонкие губы и аккуратный вздёрнутый нос — черты, которые, как он прекрасно понимает, поколениями намеренно выводились в его роду. (Отвратительная мысль. И вместе с тем — истинная.) Её взгляд медленно скользит по нему, внимательно изучая. И внезапно Драко начинает бояться, что не оправдает ожиданий. Что не окажется достаточно хорош для Нарциссы Малфой. Хотя понятия не имеет, какими вообще могут быть её ожидания — бесполезная память, испещрённая провалами, не оставила ему ни единой подсказки. Он помнит лишь мягкую ладонь. Тихий голос. И, кажется... врождённую склонность баловать сына до невозможности. Пожалуй, именно от неё это у него и взялось. Наконец закончив его рассматривать, Нарцисса поднимается со скамьи. Величественная, в тёмно-зелёных мантиях, она едва заметно улыбается. — Добро пожаловать в оранжерею. Я так рада, что ты дома, Драко. Драко прекрасно знает, что сейчас полагается сделать. Официальный поклон: ладонь к сердцу, наклон от пояса, открытая шея ровно на три секунды. Затем безупречно чёткое: — Мама. После этого нужно выпрямиться, взять её руку обеими руками и почтительно коснуться губами костяшек пальцев. Он делал это тысячи раз. Это чистая мышечная память. Он буквально чувствует, как мозг отдаёт телу привычные команды: двигайся, поклонись, заговори. Но вместо этого срывающимся голосом произносит: — Мам... — И тут же начинает рыдать. Кажется, время в оранжерее замедляется, будто кто-то вмешался в его ход. Драко успевает увидеть, как на лице матери вспыхивает изумление, которое почти сразу сменяется болью. Она раскрывает руки для объятия. — Ох, Драко... И взрослый волшебник утыкается лицом в плечо матери и плачет. Всё происходит словно не с ним. Если это вообще имеет смысл. Драко будто наблюдает за собой со стороны, с какой-то почти академической отстранённостью отмечая собственное отчаяние. Когда мать обнимает его, первым приходит облегчение. Её тонкие пальцы осторожно зарываются в его волосы, мягко перебирая пряди. Потом накатывают чувства настолько огромные, что им трудно подобрать название. Страх. Боль. Одиночество такой глубины, что о нём невозможно говорить. Стыд и горе — словно близнецы, навеки слившиеся воедино и не выпускающие его сердце из своих объятий. А следом приходит самое горькое раскаяние. И ощущение собственной несостоятельности. Он не знает, сколько времени плачет. Но Нарцисса Малфой всегда была истинной слизеринкой. Невозмутимой. Выкованной из чистейшей стали. Он вспоминает это сейчас. Вспоминает, какая она. Люди слишком часто недооценивали его мать — себе же во вред. А ведь Нарцисса сочетала в себе многое: она была сильной волшебницей, блестящим стратегом и преданным союзником. Её верность всегда имела острые края. Она дорого доставалась. И становилась ещё более дорогим даром. Именно от неё Драко унаследовал свой ум. И именно от неё — своё мягкое сердце. Только теперь он понимает: всё это время сердце было заковано в броню настолько надёжно, что последние два месяца, прожитые с чувствами на виду у всех, без привычной защиты, стали для него одновременно невероятным освобождением... и совершенно немыслимой опасностью. Перед глазами пролетает осколок воспоминания. Такой острый, что им можно порезаться. Молодой Драко лежит в тёмной комнате, скорчившись на полу, обхватив колени руками. Голова опущена. Слёзы не прекращаются. Потому что... Он починил Исчезательный шкаф. Точно. Он починил шкаф. И это было очень плохо. Страх — прежний и нынешний — снова оживает внутри. Как хищник, он медленно кружит, выискивая новые слабые места. Клыки. Когти. Он ищет способ снова выпотрошить его изнутри. Оставить одного. Заставить утонуть под тяжестью собственного отчаяния. Это воспоминание светится болезненным желтовато-зелёным цветом — цветом трусости и отчаяния. Драко осторожно отправляет его на ту ветвь своего древа окклюменции, где ещё зияют пустоты. Свет больно обжигает его, пока он отворачивается от этих мыслей. За всё это время мать не произносит ни слова. Она просто оставляет его в покое и позволяет плакать, как позволяла всё и всегда. Поэтому Драко плачет. Плачет о себе. О том прежнем мальчишке — испуганном, одиноком, до смерти уставшем, исхудавшем до кожи и костей и жившем в безымянном ужасе. Он впервые разрешает себе окончательно рассыпаться под тяжестью собственных чувств. Пусть это некрасиво. Пусть это неприлично. Он знает: ни мать, ни Гермиона не станут думать о нём хуже, когда всё это наконец выйдет наружу — всё, что с самого дня происшествия было заперто внутри его тела. (Жаль только, что Гермиона увидит его после этого. Драко слишком хорошо знает последствия долгих рыданий: лицо покроется красными пятнами, глаза опухнут и будут стеклянными ещё несколько дней. Любой сразу поймёт, как ему было больно.) Одна только мысль о том, что его чувства теперь так легко прочитать по лицу, заставляет Драко задуматься: может быть... стоит всё-таки беспокоиться из-за того, что его девушка видит его таким беззащитным? Но... Нет. Он просто чувствует, что Гермиона стоит за его спиной. Чувствует её поддержку. Улавливает знакомый аромат лаванды и лимона. И думает о доме. В конце концов, Гермиона во многом похожа на его мать. Такая же блестящая. Такая же несгибаемая. Её преданность тоже всегда с острыми краями, а ум и огромная магическая сила становятся оружием, которым она защищает тех, кого любит. О боги... Неужели он всё это время встречался с собственной матерью? От этой мысли у него вырывается слабый, сквозь слёзы, смешок, и он наконец отстраняется от плеча Нарциссы, неловко улыбаясь. — Привет, мам. Теперь он настолько выше неё, что буквально возвышается над матерью. Он вспоминает время, когда мог спрятать лицо в складках её юбки, едва доставая ей до пояса. Нарцисса смотрит на него с бесконечной нежностью и осторожно вытирает слёзы с его щёк. — Здравствуй, моё сердце. Она достаёт из кармана платья красивый носовой платок и протягивает ему. Ткань оказывается приятно прохладной и мгновенно успокаивает разгорячённую кожу. Старый семейный приём Блэков — как он вдруг вспоминает. Когда-то его придумали для детей, склонных к кишечным коликам. Работает превосходно. Стоит прижать зачарованную прохладную ткань к лицу, как последние следы истерики постепенно отступают. — Прости, Гермиона. — Он поворачивается к ней с виноватой улыбкой. — Кажется... мне просто необходимо было выплакаться. Её карие глаза полны мягкой, почти болезненной нежности. Она качает головой. — Тебе не за что извиняться, Драко. — Нет, кое за что всё-таки стоит. — Он прочищает горло, в последний раз промокает щёки и нос платком. — Насколько я понимаю, я ещё не исполнил свой долг и не представил тебя своей матери. Он делает шаг в сторону и протягивает Гермионе руку. Она без колебаний вкладывает свою ладонь в его. — Гермиона, это моя мама, Нарцисса Малфой. Мама, это моя девушка, Гермиона Грейнджер. Наверное, больше никто этого не заметил бы. Но Драко замечает. Едва уловимое удивление, мелькнувшее на лице матери, прежде чем его скрывает привычная волна окклюменции, медленно накрывающая эмоции, словно туман холодным весенним утром. Любопытно. Нарцисса протягивает руку. Лицо её безупречно вежливо и сдержанно. — Мисс Грейнджер. Наверное, никто другой не заметил бы и реакции Гермионы. Но Драко замечает и её. Та же безупречная учтивость. Безукоризненная. И одновременно настолько холодная, будто её специально заточили до остроты бритвы. — Миссис Малфой. Они обмениваются, пожалуй, самым беспощадно-вежливым рукопожатием за всю историю человечества. Любой преподаватель светского этикета прослезился бы от умиления. Очень любопытно. Они рассаживаются на скамейках, и Нарцисса колдует над чаем. Ого. Она достала тот самый парадный сервиз. Тот, про который когда-то говорила Драко, что его выставляют только для особ королевской крови. Или, например, для его двоюродных тётушек из Франции. Похоже, мать решила произвести впечатление. Это... Определённо не самое приятное чаепитие в его жизни. Хотя памяти у него всего на пару месяцев, Драко готов поспорить, что более неловких чаепитий у него тоже было немного. При этом обе ведьмы искренне стараются поддерживать разговор. По всей видимости, ради него. Гермиона безупречно вежлива. Задаёт хорошие вопросы. А потом — ещё более удачные уточнения. Она так легко поддерживает разговор с Нарциссой, что Драко почти перестаёт участвовать в беседе и просто наблюдает, чувствуя, как на губах сама собой появляется глуповатая улыбка. Честно говоря, смотреть, как его девушка покоряет его мать одной лишь силой своего ума, нравится ему даже больше, чем летать. — ...если же смотреть с точки зрения арифмантики, то всё сводится скорее к математике, — увлечённо объясняет Гермиона, совсем забыв про чай и оживлённо жестикулируя. — Там гораздо меньше расплывчатости, чем в гадании на чаинках. На лице матери появляется лёгкий намёк на улыбку. Хотя, пожалуй, заметить его способен только сам Драко. Нарцисса всегда великолепно скрывала свои настоящие чувства. И этому искусству она начала учить своего единственного сына очень рано. — Значит, и к чтению по звёздам вы относитесь столь же скептически? Это уже нечестно. Драко почти уверен, что Гермиона ничего не знает о семейной склонности Блэков к созвездиям и о том, какое значение они придают звёздам. Да и вообще... Если говорить откровенно, даже сами Блэки не настолько уж безоговорочно в это верят. — Мам... — предупреждающе произносит он. Нарцисса успевает стереть с лица улыбку, но перед этим едва заметно подмигивает сыну. Гермиона прищуривается, бросая на него подозрительный взгляд, и начинает отвечать: — Думаю, у чтения звёзд есть замечательные традиции. Особенно в других культурах. Например, у кентавров. Насколько я слышала, Флоренц был превосходным преподавателем прорицаний. Драко едва не хмурится. Он не может понять, кого сейчас проверяют — его мать или его самого. Но фраза произнесена с настолько очевидным подтекстом, настолько тщательно выверена, чтобы задеть собеседницу, что он сразу понимает: это вовсе не искреннее замечание. Нарцисса, судя по всему, тоже это слышит. Поэтому лишь спокойно отвечает: — Драко рассказывал, что у него литомантия заметно продвинулась вперёд, пока на пятом курсе занятия временно вёл Флоренц. Гермиона куда хуже умеет скрывать свои чувства. Она тут же бросает на Драко подозрительный взгляд. — Правда? Это заставляет его улыбнуться. — Откуда мне знать? Он ещё несколько секунд удерживает её взгляд, наблюдая, как Гермиона отчаянно борется с желанием рассмеяться, а затем она всё же берёт себя в руки и вновь поворачивается к Нарциссе. — Если отвечать на ваш вопрос, то наблюдение за звёздами, и особенно астрология, не входят в число моих обычных магических практик. Но если однажды они окажутся надёжнее арифмантики, я с удовольствием включу их в свой арсенал. Нарцисса слегка склоняет голову. — Вполне разумный подход. — Это обо мне, — сквозь зубы произносит Гермиона. Почему она говорит это именно таким тоном, Драко совершенно не понимает. Да, мать держится чуть прохладнее обычного и явно прощупывает Гермиону, подбрасывая ей вопросы. Но в этом ведь и заключается её обязанность — убедиться, что девушка действительно подходит её сыну. Разумеется, взрослому волшебнику вроде Драко подобная родительская проверка уже совершенно ни к чему. Но всё равно приятно ощущать эту слегка удушающую материнскую любовь — особенно после двух месяцев, в течение которых ему запрещали даже видеться с ней. И, что самое главное, лучшей ведьмы для него, чем сидящая рядом Гермиона, просто не существует. Чего он совершенно не понимает — и отчаянно хотел бы понять, — так это реакции самой Гермионы. Она напряжена. И, кажется... Сердится. Если ему придётся выбирать между тем, чтобы успокоить Гермиону, и тем, чтобы сохранить нейтралитет по отношению к матери, Драко даже не задумывается, на чьей он стороне. — Мам, Грейнджер привыкла опираться на факты. К тому же она в арифмантике оставляет Тео далеко позади. Уже одного этого вполне достаточно, чтобы выбрать именно её подход. Он произносит это с тёплой улыбкой. На первый взгляд — совершенно безобидная реплика. Просто факт. Причём не самый важный. Но одновременно это ещё и демонстрация того, что он стоит на стороне Гермионы. Что при необходимости готов принять удар — словесный или любой другой — вместо неё. Сигнал для матери. Чётко проведённая граница. Ответ на её испытание. В мире невербальной коммуникации, в которой он вырос, то, что он только что сделал, фактически означает «Я выбираю её». Полностью и безоговорочно. Он видит, как Нарцисса понимает это. Она едва заметно склоняет голову — принимая его ответ. Именно поэтому Драко совершенно не готов к тому, как эти слова действуют на Гермиону. Будто удар. Она смотрит на него широко распахнутыми глазами. Губы приоткрываются на резком вдохе. Драко моргает. — ...Гермиона? Он тянется к её руке. Но она резко отдёргивается всем телом, словно от ожога, и отрицательно качает головой. Чашка Нарциссы резко звякает о блюдце. Это единственный признак того, что она тоже поняла: что-то пошло совсем не так. Обычно Нарцисса Малфой со своим идеальным воспитанием не позволила бы своей чашке издать вообще ни звука. — Мисс Грейнджер, с вами всё в порядке? Слабое зимнее солнце вдруг начинает казаться нестерпимо жарким. Воздух становится тяжёлым. Драко внимательно смотрит на Гермиону. Пытаясь понять... где именно он ошибся. Её лицо меняется каждую секунду. Отчаяние. Гнев. Вызов. В конце концов побеждает последнее. Она резко ставит чашку на стол. Та громко стукает о блюдце. — Я как раз подумала, как любезно с вашей стороны устроить чаепитие именно здесь. — Гермиона многозначительно обводит взглядом стеклянные стены оранжереи. — А не в доме. Например, в гостиной. Именно там я ожидала бы, что Малфои принимают гостей. Даже не зная всей предыстории, Драко понимает: удар достиг цели. Нарцисса вздрагивает. Гермиона продолжает безжалостным тоном — тем самым, который у него давно уже ассоциируется с надвигающимися неприятностями. — Наверное, вам тяжело видеть своего сына рядом со мной. На этот раз удар проходит мимо. В уголках губ Нарциссы появляется лёгкая улыбка. Похоже... Она даже забавляется. — Вовсе нет. Мой сын достоин самого лучшего. — Она указывает на Гермиону. — А вы, вне всяких сомнений, и есть самое лучшее. Стул с отвратительным скрежетом отъезжает назад. Гермиона вскакивает на ноги и смотрит на Нарциссу сверху вниз с откровенным презрением. — Очень по-малфоевски. Это уже не просто замечание. Это обвинение. Она произносит фамилию так, словно это ругательство. Но Нарцисса принимает его как величайший комплимент. — Именно так. Мы и есть Малфои. Гермиона открывает рот, собираясь ответить. Замирает. Потом резко разворачивается и быстрым шагом выходит через дальний конец оранжереи, высоко подняв голову. Стул Драко с грохотом отъезжает следом. Он уже бросается за своей девушкой. Всё происходящее напоминает ему шахматную партию, которую он смотрит с задержкой секунд в десять. Игроки давно сделали свои ходы. Кто-то уже объявил мат. А те фигуры, которые видит он, никак не складываются в этот результат. Нужно всё исправить. Нужно помочь Гермионе. Нужно... хоть что-нибудь сделать. — Драко. Он замирает на полушаге. Мать дожидается, пока он обернётся. Чашка снова у неё в руках. И держит она её с той безупречной элегантностью, которая всегда была ей свойственна. — Мне кажется, мисс Грейнджер как раз из тех людей, которым сначала нужно немного побыть наедине с собой. Давай уважать это. Хотя больше всего на свете ему хочется броситься вслед за Гермионой, Драко всё же делает два шага назад, возвращается к своему месту и послушно садится. Нарцисса выразительно смотрит на его чашку, и он машинально берёт её, делает глоток, совершенно не чувствуя вкуса. Секунды тянутся мучительно медленно. Он весь на взводе. Тревога снова становится тем самым беспокойным зверем внутри, который мечется из стороны в сторону, готовясь к прыжку. Мать, похоже, его беспокойства совсем не разделяет. Она спокойно пьёт чай маленькими изящными глотками, оставаясь такой же невозмутимой, как всегда. Не проходит, наверное, и двух минут, как Драко снова вскакивает. — Прости, мама, но я не... — Он беспомощно разводит руками. Закончить мысль так и не получается. Развернувшись, он направляется к выходу. — Драко. На этот раз он уже не сядет. Но всё же оборачивается. Лицо Нарциссы остаётся спокойным. — В наших хранилищах есть кольцо, которое, как мне кажется, прекрасно подойдёт мисс Грейнджер. Изумруд и платина. Когда придёт время, я хотела бы, чтобы оно досталось ей. Он едва не фыркает. — Судя по тому, как прошло ваше знакомство, сильно сомневаюсь, что она вообще захочет хоть что-нибудь из хранилищ Малфоев. — Это не фамильная драгоценность Малфоев. Его подарила мне моя мать, когда я достигла совершеннолетия. — Она бесшумно ставит чашку на блюдце. — Я всегда мечтала однажды передать его своей невестке. Это именно тот тип высказываний, которыми так славится его мать. Простое утверждение. И целый пласт смысла, скрытый под ним. Это новый вид магии, я тебя ему научу. Ты — надежда нашей семьи. Никто и никогда не сможет отнять тебя у меня. Драко, возможно, и научился защищать свои чувства от всего мира, но именно Нарцисса Малфой научила его тому, какие сильные эмоции могут скрываться за маской безразличия. И потому он слышит не только то, что мать произнесла вслух. Он слышит и всё остальное. Что Гермиона достойна. Что она принята. Что Нарцисса сочла бы за честь однажды назвать её частью их маленькой семьи. Того, что от неё осталось. Хотя... Разве всё это вообще нужно произносить словами? — Спасибо, мама. — Он уже почти выходит из оранжереи, когда вдруг резко разворачивается, возвращается назад и крепко обнимает Нарциссу. От неожиданности она на мгновение каменеет. — Я люблю тебя. Наверное, она магией избавилась от чая, потому что уже через секунду обе её руки снова обнимают сына. Крепко. Даже очень крепко. — Никого и никогда я не смогу полюбить так сильно, как тебя. — Она ещё раз сжимает его в объятиях, а потом мягко отстраняет. — Иди к ней. К собственному удивлению, Драко снова чувствует, как к глазам подступают слёзы. Он-то был уверен, что уже выплакал из себя всю влагу. Но он лишь сглатывает, улыбается и со всех ног выбегает из оранжереи, повинуясь единственному желанию — догнать человека, который унёс с собой его сердце. Искать приходится недолго. Гермиона ходит взад-вперёд перед кустами роз, нервно заламывая руки. Её волосы, кажется, занимают всё пространство вокруг. Он подходит медленно и спокойно, давая ей достаточно времени, чтобы заметить его. — Гермиона. — И сразу поднимает обе руки, словно сдаваясь. Но вся его осторожность оказывается напрасной. Она вздрагивает так резко, будто он только что ударил её Оглушающим. Глаза широко распахиваются. В них — испуг. Её прекрасные губы беззвучно шевелятся. Она словно задыхается и никак не может произнести ни слова. Драко продолжает медленно идти к ней. — Всё хорошо, милая. Поговори со мной. Ему почти физически больно видеть, как на её глазах выступают слёзы. Гермиона не просто расстроена. Она напугана. Её страх отзывается тупой болью у него в груди. — Ты так давно не называл меня Грейнджер... — наконец выговаривает она, снова качая головой. — Так давно... Между её бровями залегает морщина. Внутренние уголки подняты вверх — отчаяние проступает в каждой черте её лица. И больше всего на свете Драко сейчас хочется просто обнять её. Успокоить. Забрать себе всё, что причиняет ей такую боль. Она перестаёт теребить руки. Теперь обе ладони прижаты к груди и к горлу, будто она пытается силой затолкать эту боль обратно. — Я... уже забыла, как это звучит. Драко ничего не понимает. Её боль — какой бы настоящей она ни была — кажется совершенно несоразмерной причине. И снова, уже далеко не в первый и, как он с грустью понимает, не в последний раз, Драко отчаянно жалеет, что не может добраться до тех тёмных ветвей своего древа памяти. Ему до боли не хватает контекста. Не хватает понимания. — Гермиона, прости, что я... — Ты?! — Она резко поднимает на него глаза и снова качает головой. — Нет... это я... Я... — Она сглатывает. Кулак, прижатый к сердцу, сжимается ещё сильнее, словно пытаясь удержать внутри всё, что рвётся наружу. — Мне нельзя было сюда приходить. — В её голосе звучат паника и недоверие. Почти шёпотом она повторяет: — Мне нельзя было сюда приходить. И в следующее мгновение её уже нет. С громким хлопком Гермиона аппарирует, оставляя Драко одного среди тихо шелестящих розовых лепестков.

***

Неотложность гонит его вперёд. Жестокая хозяйка, уступающая лишь страху и дурному предчувствию. Драко мчится так быстро, как только может, разрывая пространство, и оказывается... где-то. Наверное, в Хогсмиде. Он знает только одно: ноги несут его вперёд, лёгкие горят огнём, а сам он превращается в чёрно-серую молнию, несущуюся к территории Хогвартса так, словно по пятам за ним гонится Зуву. Пока он бежит, ему отчаянно не хватает контекста. Чёртового контекста. Ему необходимы факты; он живёт ими. И вот уже столько времени вынужден обходиться без них, что умудрился вляпаться в какую-то чудовищную катастрофу невообразимых масштабов. Но нужная ветвь на его древе окклюменции остаётся тёмной и пустой. Поэтому Драко просто бежит. Изо всех сил. Всем своим существом. Ему вслед свистят, выкрикивают оскорбления, а пару раз даже пускают заклинания, пока он взлетает по лестницам и резко сворачивает за очередной угол. Ни одно не попадает. Потому что на этот раз он не убегает. Он бежит навстречу. Навстречу своему будущему. Навстречу счастью. Навстречу ей. И что бы ни потребовалось, чтобы удержать всё это собственными руками, он сделает. Крыло Гриффиндора оказывается для него местом незнакомым, но вовсе не враждебным. Невилл Лонгботтом приветственно машет ему рукой: — Привет, Малфой. И, Мерлин, когда этот парень успел стать таким привлекательным? И какого чёрта Драко был увлечён Гарри, если прямо рядом всё это время был Лонгботтом? Вот уж действительно... Мерлин всемогущий. Более того, пока он бежит, с ним здороваются и другие гриффиндорцы. Один застенчивый второкурсник даже говорит: — Она в башне. — И показывает рукой направление. — Спасибо! — кричит Драко, даже не сбавляя скорости. Его шаги гулко отдаются по каменным плитам. Добравшись наконец до портрета Полной дамы, он обнаруживает, что коридор пуст. Тяжело дыша и пытаясь восстановить дыхание, он всё же решает сначала действовать вежливо. — Я хотел бы увидеться с Гермионой Грейнджер. Пожалуйста. Он сдерживает желание согнуться пополам, стараясь заставить лёгкие снова работать как следует. Полная дама лишь вопросительно приподнимает бровь. Её это совершенно не трогает. И тут Драко с удивлением понимает, что терпение у него, оказывается, далеко не безграничное. Это неожиданное открытие. До сих пор ему казалось, что он человек удивительно терпеливый. Из тех, кто способен ждать столько, сколько потребуется, лишь бы добиться нужного результата. Поэтому вспыхнувший внутри гнев становится для него почти потрясением. Он зарождается где-то под рёбрами, стремительно разливается по венам, словно заменяя кровь и кости чистым огнём. Драко стискивает зубы, отчаянно цепляясь за остатки самообладания. — Откройте дверь. Пожалуйста, — последнее слово он почти выплёвывает. Полная Дама неодобрительно цокает языком. — Пароль? Тем, что происходит дальше, Драко вовсе не гордится. Он с силой ударяет кулаком по раме портрета. Полная Дама возмущённо вскрикивает, когда картина содрогается от нового удара. — Да откройте уже эту чёртову дверь, иначе я клянусь... — Её там нет. Драко резко оборачивается. Его взгляд впивается в Джинни. — Где она? Джинни лишь пожимает плечами, ничуть не впечатлённая его вспышкой. — Не там. И в ту же секунду ярость сменяется отчаянием. Оно пронизывает его насквозь, как пальцы, вплетающиеся в волосы. Драко сжимает их так сильно, что начинает саднить кожа головы. — Джиневра, пожалуйста. — Он продолжает тянуть себя за волосы. Наверное, сейчас он выглядит безумцем. (Да он и чувствует себя безумцем.) — Мне кажется, что она вот-вот исчезнет из моей жизни, а я даже не понимаю почему. — О том, насколько ему плохо, лучше всего говорит то, что он даже не пытается пригладить растрёпанные волосы, а так и стоит, умоляя. — Что бы я ни натворил, я всё исправлю. Пожалуйста... не позволяй ей отгородиться от меня. Джинни внимательно смотрит на него, словно пытаясь заглянуть ему в душу. Будто перебирает его мысли одну за другой, проверяя, что им движет. Но движет им сейчас только одно — желание позаботиться о Гермионе. Исправить то, что он разрушил. И потому он ничего не скрывает. Позволяет ей увидеть своё сердце таким, какое оно есть. Когда Джинни наконец находит то, что искала, она медленно втягивает воздух. — Ты назвал её «Грейнджер». Драко беспомощно разводит руками. — Но это же её фамилия. Джинни вздыхает так тяжело, будто призвала на помощь всё терпение, которым когда-либо обладали статуи и портреты Хогвартса. — Так ты называл её... раньше. — До чего, чёрт возьми, Уизли? — резко спрашивает он. — Насколько я понимаю, фамилия у неё всегда была именно такой. Она прислоняется к стене, складывая руки на груди. — До всего. До того, как вы начали встречаться. До того, как стали друзьями. До... А. Драко бессильно опирается на стену. — Когда я был жалким придурком. — Да. И ещё раньше тоже. Ему совсем не нравится этот разговор. Не нравится, как Джинни смотрит на него. Не нравится ощущение, что где-то совсем рядом скрывается нечто ужасное, до чего он никак не может дотянуться. — Чем дальше, тем яснее я понимаю, — тихо говорит он, откидывая голову на холодный камень стены, — что у нас с Гермионой была... очень непростая история. — Это ещё мягко сказано. Страх, который он так старательно отталкивал от себя, снова оживает в груди, перебирая когтями рёбра в поисках слабого места. Драко крепко зажмуривается. — Смогу ли я когда-нибудь… Исправить всё. Стать достойным. Снова научиться доверять самому себе. Он качает головой. — Она когда-нибудь сможет простить меня за то, чего я даже не помню? Он слишком боится посмотреть Джинни в глаза. — Она уже простила. Теперь он смотрит только на Джинни, будто на него наложили Манящие чары. Она выглядит... печальной? Сочувствующей? Он и сам уже не понимает. — В самом начале учебного года. В первую неделю ты устроил настоящее турне с извинениями. — Джинни глубоко вздыхает. — Извинился перед Гермионой. — Она ненадолго замолкает, чуть прищурившись. — Передо мной. Перед Невиллом. Перед Луной. Воздуха снова начинает не хватать. Он становится густым, горячим, обжигает лёгкие — совсем как тогда, когда он аппарировал, а потом без остановки бежал сюда из Уилтшира. — Извинения-то хоть были нормальные? — Вполне. — Джинни кивает. — Со мной — короткие, но искренние. Перед Невиллом ты говорил дольше. — Она ненадолго задумывается. — Кажется, перед Луной ты даже расплакался. Вспомнив добрые глаза Луны, которая провожала его на зельеварение, Драко машинально прижимает ладонь к груди, туда, где болит сильнее всего. Пальцы скользят по неровным рубцам под джемпером. — Охотно верю. На губах Джинни появляется едва заметная улыбка. — Гермиона так и не рассказала, что именно ты ей сказал... Но... — Она склоняет голову набок. — Она сказала, что ты говорил искрене. Что по-настоящему раскаивался. И что она приняла твои извинения. В памяти вспыхивает едва уловимый образ. А может быть, это всего лишь мечта. Добрые глаза Гермионы. Её руки, сжимающие его ладони. Сначала нерешительно, потом уверенно. Всё в порядке, Малфой. Мы все делали то, что должны были делать. Именно её доброта тогда впервые позволила ему уснуть. Позволила наконец обрести хоть какое-то спокойствие после... После... Образ растворяется, оставляя после себя лишь серебристо-голубой отблеск. Драко не пытается его удержать. Заметив сочувственную улыбку Джинни, он болезненно морщится. — Что же я тогда натворил?.. На этот раз она улыбается по-настоящему. Искренне. И тихо фыркает от смеха. — Ничего. Учился. Стоически терпел всё, что на тебя свалилось, как и подобает маленькому мученику. Драко хмурится, но Джинни лишь отмахивается. — Ты изгой. Это ты и сам знаешь. Что ж. Да. Наверное, знает. Если учесть, что его повсюду сопровождают, да и вся эта история с tabula rasa возникла не на пустом месте. Но всё равно. Говорить об этом настолько прямо — немного грубовато. Хотя... Это же Джинни. Ей можно. По-прежнему хмурясь, он тяжело вздыхает и жестом предлагает ей продолжать. — Но иногда ты ещё был... — Джинни недолго размышляет, отводя взгляд. — Забавным. По-своему. С таким сухим чувством юмора. И добрым. — На её губах появляется лукавая улыбка. — Помнишь тот фокус с книгой в библиотеке, который ты недавно провернул? Так вот, это был далеко не первый раз. Драко ничего не может с собой поделать. Он краснеет. — В общем, ваши отношения развивались медленно. — Лукавая улыбка исчезает. — А потом вдруг перестали развиваться медленно. И вы начали встречаться. Перед мысленным взором снова возникают пустые ветви его дерева памяти. Ему отчаянно хочется узнать всё, что Джинни скрывает за этим многозначительным «в общем». — Так вот... — Джинни снова вздыхает, засовывает руки в карманы и прислоняется плечом к стене. — Думаю, когда ты снова назвал её «Грейнджер», это её напугало... потому что она боится, что, когда к тебе вернётся память, ты уйдёшь. Нахмурившись, Драко едва слышно бормочет себе под нос: — Какая чушь. — Что? — тут же переспрашивает Джинни. Он мгновенно поднимает голову. — Я сказал, что это полная чушь. — Правда? — Внешне она почти невозмутима, но Драко замечает и вызов в её взгляде, и лёгкую провокацию в голосе. — И что именно здесь кажется тебе такой уж чушью? Наверное, дело в том, что за сегодняшний день он уже слишком многое пережил: выплакал всё, что копилось внутри, чуть не задохнулся от страха, пока бежал сюда. Поэтому сейчас он уже не пытается сдерживаться, не ищет правильных, выверенных слов. Кто вообще смог так ранить Гермиону, что она всерьёз поверила, будто он способен её оставить? Кто заставил её настолько бояться любви? Его руки сами собой сжимаются в кулаки. Гнев вспыхивает мгновенно, обжигая всё внутри. Ему хочется найти каждого, кто когда-либо причинил ей боль, и хорошенько встряхнуть, пока вся их бессердечная дурь не вылетит наружу. — Не существует такой силы — магической, магловской, божественной или какой угодно ещё, — которая смогла бы оторвать меня от Гермионы Грейнджер. Потому что я, чёрт возьми, люблю её. Даже сам Мерлин ничего не смог бы с этим сделать. — Он резко взмахивает рукой. — Пусть я не помню подробностей, но я слишком давно её люблю, чтобы этого не знать. Я чувствую это здесь. — Он с силой прижимает ладонь к груди. — Это такая же часть меня, как талант к зельеварению или моя совершенно нелепая самоуверенность. Так что нет. Я её не оставлю. Для этого меня сначала придётся убить. Его слова глухо отражаются от каменных стен. И тогда на лице Джинни появляется торжество. Жестокое. Почти со злорадством. Она слегка поворачивает голову в сторону коридора. — Слышала? В ответ раздаётся лишь едва различимый всхлип. Вот же... Красиво сыграно, Уизли. Тебе бы на Слизерин, а не в Гриффиндор. Драко едва не смеётся, лишь тихо фыркает себе под нос, потом вопросительно выгибает бровь и тоже смотрит в сторону коридора. — Хочешь, повторю ещё раз, Гермиона? — Нет. — Голос у неё тихий. Почти робкий. В поле зрения появляется рука, которая делает неопределённый жест, будто отмахиваясь. — Я уже достаточно услышала. С полуулыбкой Драко снова переводит взгляд на Джинни. Та смотрит на него так, словно без слов говорит: Твой ход. После чего молча подходит к портрету и скрывается в гостиной Гриффиндора. Сам Драко медленно идёт вдоль стены и осторожно выглядывает из-за угла. Гермиона сидит прямо на полу, подтянув колени к груди. Подбородок покоится на сложенных руках. Он тихонько стучит костяшками пальцев по каменной стене. — Всё в порядке? Она снова всхлипывает. Подойдя ещё ближе, Драко присаживается перед ней на корточки, делает глубокий вдох и внимательно смотрит, как Гермиона ещё сильнее прячет лицо в руках. — Привет, любимая. Она будто ещё больше съёживается. — Привет. — Ну... как у тебя дела? — Он ненадолго задумывается, подбирая слова. — Потому что со стороны кажется, будто ты... обороняешься. — Эм... Большего ответа он так и не дожидается. Поэтому медленно, очень осторожно протягивает руку и касается её плеча. — Поговори со мной. Гермиона болезненно сводит брови. — Я боюсь, что, когда к тебе вернётся память, ты очень пожалеешь обо всём этом. — Это невозможно, — тут же возражает Драко, бережно беря её ладонь в свои. — Ты — настоящее чудо. Она тихо вздыхает. — Есть вещи, которые ты сейчас говоришь... но обычно никогда бы не сказал... — Значит, самое время это исправить. Потому что если раньше я не осыпал тебя подобными признаниями, значит, я всё делал совершенно неправильно. — Драко... — Она выглядит совершенно потерянной, но всё крепче сжимает его руку. — Я пытаюсь объяснить: обычно мы с тобой... так не разговариваем... — Зато разговариваем теперь. — Он придвигается ближе, мягко сжимая её ладонь. — Теперь мы разговариваем именно так. Она по-прежнему выглядит растерянной. Тогда Драко прижимает её ладонь к своей груди и неловко подвигается ещё ближе, пока их колени не соприкасаются. — Я не пожалею ни об одном сказанном слове. Потому что всё это правда. — Левой рукой он осторожно касается её щеки, ласково проводя большим пальцем по мягкой коже. — Ты меня околдовала. Именно такого эффекта он и добивался. Гермиона тихонько фыркает от смеха. — Околдовала? — Совершенно. Я безнадёжен. Немедленно сообщу в Аврорат. — Как думаешь, в магическом мире вообще существует закон запрещающий... околдовывать? — Против любовных зелий же есть. Наверняка кто-нибудь сочтёт, что и это заслуживает наказания. Она вопросительно выгибает бровь. Драко опускает руку с её щеки и берёт в ладони вторую. — Почему бы тебе не предоставить мне самому разбираться с тем, что я тебя люблю? А самой пока подумать, что ты наденешь на наше свидание? До чего же очаровательно она удивляется. До чего искренне растеряна. Нет, её совершенно необходимо чаще баловать. Нужно приучить её вообще не ожидать от него ничего меньшего. — Мы идём на свидание? Драко невольно задумывается, как скоро будет уместно начать осыпать её подарками. Книги — само собой. Потом украшения. Хорошее вино. Дарственные на недвижимость... Всё как положено во время ухаживаний. — Идём. — Он осторожно расправляет её пальцы и касается губами её ладони. — Как только тебе будет удобно. — В эти выходные? В Хогсмиде? — М-м. — Он снова целует её ладонь и улыбается, чувствуя, как она безуспешно пытается скрыть лёгкую дрожь. — Для начала — там. Она фыркает. — И ты собираешься лично отменить правило, запрещающее ученикам покидать Хогсмид? — Во-первых, да. Во-вторых, мы уже восьмикурсники. И в-третьих... я Драко Малфой. — Ах да. Это, конечно, всё меняет. — Значит, договорились? Она выдёргивает руку и легонько шлёпает его по плечу. — Несносный ты человек. — Но ведь я твой несносный человек. Так что вкус у тебя, признаться, довольно сомнительный. — Пожалуй, — отвечает она, глядя на него с такой тёплой, ласковой нежностью, что у него перехватывает дыхание, — с этим трудно поспорить. И в этот момент Драко окончательно перестаёт считать вопрос о том, действительно ли Гермиона его девушка, открытым. Дело закрыто. Решение вынесено — и полностью в его пользу.