Ночь грёз

Несколько месяцев спустя. Время здесь текло по-особенному: вязко, как остывающий гудрон, оставляя на коже липкий след из новых привычек и старых страхов. Но что-то оставалось неизменным, высеченным в самом нутре этого места. Пример был прямо перед глазами. Кацуки и Изуку. Сравнение с мамой-уткой и её маленьким утёнком было бы смешным, не будь оно таким точным. В этом мире, где нежность считалась слабостью, их связь выглядела почти преступлением. Мидория, когда позволяли обстоятельства, ходил за Бакуго-куном хвостиком. Это было действительно невероятно — видеть такой огонёк в ледяной пустыне. Снаружи властвовала зима. За старыми, покрытыми наледью окнами трещал такой мороз, что казалось, само стекло вот-вот треснет. Мир вымерз до стерильной белизны. Птицы давно улетели. Внутри же пахло не домом, а дешёвым, приторно-сладким попкорном из пакета, который воспитатели взяли исключительно для себя. Наступал вечер — время ежевечернего ритуала. «Просмотр фильма». На деле это был самый простой способ заткнуть два десятка ртов. Воспитатели чаще всего включали то, от чего у нормального человека волосы вставали дыбом: рваные слэшеры с брызгами кетчупной крови. Это был их способ поиздеваться. Но изредка случались и мелодрамы. И какими бы нелюбимыми ни были эти «розовые сопли», всё было лучше этого ужаса. Группа состояла из двадцати одного человека: шесть четырёхлеток, восемь пятилеток и семеро шестилеток. Делились они просто: на сильных и тех, кто не смог дать сдачи. *Вроде бы XXI век на дворе, а казалось, что XVII…* Дети старались быть тихими, будто мыши, прячущиеся от хищника. Любой звук — шепот, шелест бумаги или даже кашель — мог привлечь внимание воспитателей. Те реагировали мгновенно и жёстко. Сначала следовало предупреждение — мощный толчок в бок или лопатки, заставляющий ребёнка буквально взлететь от неожиданности. Если же ребёнок продолжал нарушать тишину, его могли отметить как «непослушного ученика». Такие дети становились жертвами особого внимания во время наказаний. Вместо обычных порицаний, их ждали куда более суровые удары розгой, способные оставить следы на теле. Страх перед болью делал атмосферу в комнате напряжённой и подавляющей. Мидория закончил свои прописи — идеально ровные палочки и кружочки — и сдал их на стол воспитателей. — Я всё, — тихо сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Шевелись быстрее, чёртов зануда! — зашипел Кацуки из угла, где он уже занял им место на полу. — Я чуть не околел, пока тебя ждал! — Прости, Каччан! Я уже бегу! Фильм начался. Мерцал небольшой экран старого телевизора. Дети тащили из спален подушки и колючие одеяла. — Эй, отдай! Это моё! — раздался писклявый голос из угла комнаты, тут же сменившийся шлепком и обиженным воем. — Заткнитесь все! — рявкнул один из воспитателей, не отрываясь от своего попкорна. Друзья устроились в своём углу. Они укрылись одним на двоих тяжёлым одеялом, пропахшим пылью и чужим сном. — Ты чего так прижался? — буркнул Кацуки, стараясь, чтобы голос звучал недовольно. — Жарко же. — Прости… просто… тут дует, — прошептал Мидория, вжимаясь плечом в плечо друга. Он действительно немного дрожал. На экране маньяк в маске бродил по лесу с тупым ножом под унылое завывание скрипок. Пятилетка Мидория уже давно перестал следить за сюжетом. Его глаза слипались. — Кач… — сонно пробормотал он через несколько минут. — Что ещё? — огрызнулся тот, но не отстранился. — Ничего… просто… ты тёплый… И с этими словами Мидория окончательно провалился в сон, доверчиво уткнувшись носом в худое плечо друга. Кацуки замер. Он боялся даже дышать. Его сердце колотилось где-то в горле, а лицо горело так, словно он сунул голову в печь. «Какого хрена… какого хрена он творит?!» — паниковал он про себя. Он был пунцовым от макушки до самой шеи. Слишком уж он был смущен из-за этой ситуации. Смущен, растерян и… впервые за долгое время абсолютно спокоен. Фильм на экране сменился очередной кровавой сценой, но Кацуки уже не видел её. Его взгляд был прикован к спящему Изуку. Тот дышал тихо и ровно, его лицо во сне разгладилось, избавившись от вечной тени тревоги. Он казался таким… легким. Хрупким. Кацуки медленно, словно боясь разбудить, высвободил свое затекшее плечо. Он несколько секунд просто смотрел на друга, на его спутанные зеленые вихры и приоткрытые губы. В груди что-то болезненно сжалось, но это была не привычная ярость, а какое-то новое, щемящее чувство. Чувство абсолютной, яростной ответственности. «Тц. Вот же слабак», — беззвучно прошипел он, но в его голосе не было злобы. Только глухая нежность. Он осторожно просунул одну руку под колени Изуку, а другой аккуратно обхватил его за спину. Мышцы Кацуки, привыкшие к взрывам и беготне, напряглись от непривычной, бережной нагрузки. Он замер на секунду, ожидая, что Мидория сейчас проснется и поднимет крик. Но Изуку лишь что-то неразборчиво пробормотал во сне и доверчиво прильнул к его груди. Кацуки медленно поднялся на ноги, стараясь держать равновесие. Он чувствовал себя до смешного нелепо — как герой какой-то дурацкой сказки, который тащит принцессу из лап дракона. Только драконом был этот проклятый приют, а принцессой — его вечно избитый, вечно улыбающийся идиот. Он нёс его через всю комнату, лавируя между разбросанными подушками и спящими детьми. Его шаги были бесшумными, а лицо — непроницаемым маской. Никто не должен был этого видеть. Это был их секрет. Вот и его футон в дальнем углу. Кацуки аккуратно, с невероятной осторожностью опустил свою ношу на тонкий матрас. Он поправил сбившееся одеяло, укрыв Изуку до самого подбородка, защищая от холода казенного помещения. Наклонившись ниже, он на мгновение замер. Его лицо было всего в паре сантиметров от лица спящего друга. В тусклом свете экрана шрам на его щеке казался особенно резким. Бакуго выдохнул, и его дыхание мягко коснулось лба Изуку.А затем он сделал то, чего сам от себя не ожидал. Его губы — сухие и обветренные — на кратчайший миг коснулись теплой кожи на лбу Изуку. Это был почти невесомый поцелуй. — Спи… сладко, — прошептал он так тихо, что сам едва услышал свой голос. Выпрямившись, он бросил последний взгляд на спящую фигуру и так же бесшумно вернулся на свое место, укутываясь в одеяло и пытаясь унять бешено колотящееся сердце.