Много звёзд на небе

Первым, что увидел Илья, когда толкнул старую деревянную калитку, была яблоня. Даже не дом. Не крыльцо с облупившейся краской. Не огород, заросший по краям укропом и календулой. Не собаку, которая уже надрывалась где-то за сараем, захлебываясь собственным лаем. Именно яблоня. Большая. Старая, с морщинистой, потрескавшейся корой, на которой солнечные пятна лежали, как золотые монеты, она возвышалась над огородом, как королева. С толстым, слегка искривлённым стволом, который когда-то, целую вечность назад, казался Илье колонной, держащей небо. Крона раскинулась над половиной двора — густая, щедрая, полная шелеста и теней, и в ней запутались первые зеленые яблоки, еще мелкие и твердые, как камешки. Она стояла у самого забора, как стояла, кажется, всегда, ну или столько, сколько Илья себя помнил. Илья замер, не переступив порог калитки. Семь лет — семь долгих, городских, бетонных лет — вдруг сжались в одну точку и исчезли, как будто их и не было. Ему девять. Или десять. Он сидит под этой яблоней на старом клетчатом пледе, вытянув босые ноги, и собирает в ведро падалицу — желтую, с румяным бочком, пахнущую солнцем и летом. Прячется в ее тени от полуденной жары, когда воздух дрожит над грядками, а куры замирают в пыли, распушив перья. Лежит на спине и смотрит сквозь листья в небо. Листья качаются, переливаются, превращают солнечный свет в дрожащие зайчики на его щеках. Тогда яблоня казалась ему огромной. Почти сказочной. Как дерево из книжки про волшебный сад — заберись наверх, и увидишь весь мир. И сейчас… сейчас она действительно была огромной. Наверное, даже больше, чем в его воспоминаниях. Время не смогло ее уменьшить. Странно. Из всего детства память сохранила именно ее — не скрип половиц в доме, не рисунок на старых обоях, не даже бабушкин голос. Пёс снова гавкнул. Громче. Настойчивее. Требовательно, будто сообщал хозяйке о новом, до этого незнакомом, человеке — мол, хватит сидеть дома, тут вообще-то гостя встречать надо. Илья моргнул и наконец толкнул калитку до конца. Она протяжно скрипнула, низко, с той самой ноткой, которую он не слышал уже давно, но узнал мгновенно. Как старую песню. Он успел сделать буквально пару шагов по дорожке, усыпанной мелким гравием и сухими лепестками шиповника, когда дверь дома распахнулась — резко, без церемоний, как будто ее толкнули всем сердцем. — Илюша! Он вспомнил этот голос сразу. Несмотря на семь лет. Несмотря на расстояние. Несмотря на то, что стал старше и, кажется, циничнее. Из дома торопливо вышла бабушка — невысокая, в цветастом платье, поверх которого был повязан передник с вышитыми васильками, в светлом платке, съехавшем чуть набок от спешки. Она была совершенно такая же, какой он ее помнил. Только морщинок стало чуть больше — они лучиками разбегались от глаз, когда она улыбалась. И глаза были те же — живые, цепкие, все подмечающие, но уже не такие ярко-голубые, а выцветшие от старости. Как же время не щадит людей. Она дошла до него быстрее, чем он успел поставить чемодан. Обняла — крепко, по-деревенски, без городских вынужденных полуобъятий и воздушных поцелуев. От нее пахло травами, печным дымом и чем-то сладким, кажется, ванилином. Илья невольно рассмеялся, уткнувшись носом в ее плечо. — Бабушка… — Господи, какой ты худой! Началось. Он понял это сразу — с той самой секунды, как она отстранилась, взяла его лицо в свои сухие, теплые ладони и принялась разглядывать, словно редкий экспонат а музее. — Нормальный вроде. — Нормальный? — она прищурилась, и в ее глазах заплясали те самые огоньки, которые он слишком хорошо помнил. — Ты на покойника похож. — Спасибо. — Щёк нет. — Были вроде. — Нет их, — бабушка покачала головой с выражением глубокой скорби. — Кожа да кости. — Бабушка... — Тебя вообще кормят дома? — Иногда. — Илья откровенно смеялся, выдавая свою хитрую ложь с потрохами, но бабушка посмотрела на него чересчур серьезно. — Иногда?! — она всплеснула руками, и платок окончательно съехал набок. Илья закрыл глаза, всё ещё улыбаясь. Да. Всё как раньше. Абсолютно всё. Последнее, что он помнил о своих детских поездках сюда — это бесконечные попытки его накормить. Судя по всему, традиция не просто сохранилась, а разрослась до новых, угрожающих масштабов. В этот момент к ним наконец подбежал источник лая. Пёс — рыжий, пушистый, с огромными ушами, каждое из которых, казалось, жило собственной жизнью. Одно ухо стояло торчком, второе смешно заваливалось набок, придавая псу вид вечно удивленного существа. Он замер у ног Ильи, подозрительно принюхиваясь — влажный нос заходил ходуном, изучая кроссовки, джинсы, чемодан. Хвост, закрученный, напоминающий кренделёк, начал крутиться и вилять из стороны в сторону. — А это кто? — Персик. — Персик? — Илья присел на корточки и протянул ладонь. Пёс задумчиво ткнулся носом в его пальцы, фыркнул, чихнул от запаха городского геля для душа и неожиданно лизнул ладонь — горячим, шершавым языком. Илья машинально почесал его за ухом, там, где рыжая шерсть была особенно мягкой. Хвост немедленно заработал как пропеллер. Господи, как же Илья любил животных. Любых вообще. От какой-то дикой полевой мыши, до домашней, ухоженной кошки. — Кажется, меня одобрили. — Он хороший, — бабушка смотрела на них с умилением. — Добрый очень. Только глупый. — Вижу. Персик, окончательно решив, что перед ним свой человек, начал радостно путаться под ногами, периодически наступая на собственные лапы и удивленно оглядываясь. Илья хмыкнул. Очень серьезный охранник. Максимально. — Так, всё, — бабушка решительно подхватила его под руку, и от нее повеяло той самой неумолимой энергией, против которой не мог устоять даже дедушка при жизни. — Пошли. — Куда? — Есть. — Я ел. — Когда? — Сегодня в электричке взял пирожок. — Это не считается. — Бабушка. — Даже спорить не начинай. — Голос её был настолько серьёзен, что он даже не решился выразить какой-то протест. Илья обреченно посмотрел на небо — высокое, голубое, равнодушное к его судьбе. Потом на дом. Потом на Персика. Персик выглядел полностью согласным с бабушкой. Предатель. Хотя может это Илья выдумывает, пёс был просто рад какой-никакой движухе. Поэтому через пять минут Илья уже сидел за кухонным столом, покрытым старой, но безупречно чистой клеенкой в мелкий цветочек, и смотрел на количество еды перед собой с тихим, почтительным ужасом. Еды было много. Очень много. Катастрофически много. На столе теснились тарелки: картошка с укропом, от которой поднимался пар, мясо, томленое в горшочке, салат из огурцов и помидоров, пахнущих так, как они никогда не пахнут в магазинах, ломти черного хлеба, масленка с желтым деревенским маслом, соленые грузди в глиняной плошке и целая гора румяных пирожков с вишней. — Бабушка, — тихо сказал Илья. — Что? — Тут человек десять можно накормить. — Не выдумывай. — Я серьезно. — Ешь. — Я столько не съем. — Съешь, — она села напротив и сложила руки на столе с видом полководца, наблюдающего за решающим сражением. — Нет. — Съешь. — Бабушка. — Илья, не спорь со старшими. Вот Ленка тебя-то не кормит нормально, коза, совсем отвык уже. А я ей говорила, чтобы внучка́ привезла человеком, — причитала она, смотря куда-то сквозь Илью, будто хотела найти взглядом дочку и высказать ей это лично. Он понял, что спорить бесполезно. Опять. Как оказалось, некоторые вещи передаются по наследству — например, бабушкино упрямство. Поэтому он взял вилку. Попробовал картошку — она таяла во рту, пропитанная маслом и укропом. Потом мясо — мягкое, само отходило от кости. Потом салат, и огурец хрустел на зубах, как лето. Потом еще немного картошки. И внезапно обнаружил, что действительно голоден. Очень. Зверски. Потому что нормальной еды за последние двое суток практически не видел — так, перекусы на бегу, лапша из киоска на вокзале, сухой бутерброд в поезде и булка с вишней в электричке. Бабушка сидела напротив, подперев щеку ладонью, и смотрела на него с таким довольным видом, словно наблюдала за редким, почти вымершим животным, которое наконец-то вернулось в естественную среду обитания. — Вот, — удовлетворенно сказала она. — М-м, — только и смог ответить Илья с набитым ртом. — Совсем другое дело. А то приехал — бледный такой, глазоньки-то потухшие... — Бабушка. — Что? — Я всегда такой. — Неправда, — она покачала головой, и в ее глазах мелькнула лукавинка. — Раньше ты у меня румяный был, как яблочко. А сейчас — как моль бледная. Ничего, откормим. Персик лежал возле стола, положив голову на лапы, и внимательно следил за каждым движением вилки, очевидно надеясь, что кто-нибудь случайно уронит что-нибудь вкусное. За открытым окном тихо шумели листья яблони, перебирая тени на подоконнике. Где-то стрекотали кузнечики — размеренно, убаюкивающе. Тихо гудели пчелы в зарослях мяты у крыльца. Солнечный свет падал на старую деревянную столешницу, выхватывая из тени банку с полевыми цветами — ромашки, васильки, какая-то желтая мелочь. Пахло яблоками, укропом, теплым хлебом и еще чем-то неуловимым, что Илья не мог назвать, но что ощущал как «дом». И впервые за всё время дороги, он вдруг почувствовал, как напряжение начинает отпускать. Медленно. Понемногу. Как будто внутри у него была туго скрученная пружина, и вот сейчас кто-то осторожно, виток за витком, начал ее ослаблять. Он всё еще не хотел проводить здесь всё лето. По-прежнему скучал по дому, по друзьям, по привычной жизни, по Даньке, который сейчас, наверное, сидит в их пустом дискорде и кидает мемы в пустоту. Но сидя сейчас на этой кухне, слушая бабушкино ворчание, ощущая тяжесть сытного обеда в животе и вдыхая запах яблони, который доносил ветер из открытого окна, он вдруг поймал себя на мысли, что, возможно… Возможно, здесь будет не так уж плохо. *** После обеда бабушка наконец отпустила его осваиваться. Правда, только после того, как убедилась, что Илья действительно сыт. По мнению Ильи, он наелся ещё на картошке с мясом, а по мнению бабушки, ему пришлось съесть ещё половину овощной нарезки, пирожок, хотя бы один, и выпить чаю. Илья чувствовал себя колобком, хотя, сейчас так было даже проще — ноги не держали и, при желании, он мог прокатиться в выделенную ему комнату, как шар. Правда воспитание бы не позволило, но идея была заманчивой. Дом внутри казался почти таким же, как он смутно помнил из детства. Те же бетонные стены, покрашенные какой-то побелкой, те же дощатые потолки, те же деревянные оконные рамы. Только намного меньше. Странно, но в детстве всё кажется большим. Когда тебе восемь лет, дом ощущается огромной крепостью. А когда семнадцать — уже нет. Просто обычный деревенский домик, без каких-либо изысков. Илья прошел по коридору и открыл первую дверь. Ему досталась маленькая горница с одним окном. Как сказала бабушка, в детстве именно тут спала мама. Атмосфера была немного печальная, но от того не теряла какого-то своего настроения. Железная кровать с высокой спинкой, застеленная лоскутным одеялом, старый письменный стол, на котором сиротливо стояла лампа с абажуром, и деревянный шкаф, пахнущий лавандой. Он сел на скрипучую кровать и выдохнул. Оглядел комнату еще раз, уже внимательнее, чем в первый, когда зашёл чисто бросить чемодан. На стене висели старые, выцветшие фотографии — его мама в юности, с косичками и в пионерском галстуке, стояла на фоне этой самой яблони. Рядом — какой-то черно-белый портрет прадеда. Все дышало историей, укорененностью, чем-то, чего у него, выросшего в городе, никогда не было. Илья бросил взгляд в угол. Там, под кружевной салфеткой, стоял пыльный системный блок, к которому был подключен монитор с выпуклым, как аквариум, экраном, о котором ему говорила мама. "Проверить почту" — это, видимо, максимум его возможностей. Илья мысленно похоронил надежду на вечерние катки с Даней. Придется обходиться телефоном и молитвами на стабильный сигнал. Он достал телефон. Связь была — две палочки. Достаточно, чтобы написать Дане. *** Ilya m0: Я на месте Даня, это пиздец donk: Ну чё? Как? Познакомился с местными жителями? Ilya m0: Не Только поел, сейчас в комнате сижу Комната маленькая, интернета нет Компьютер стоит, но он старше меня, кажется И тебя вместе со мной Так что на турнире как-то без меня donk: Братан, честно, я хз как на это реагировать С одной стороны ты пиздец меня подвёл и мне сейчас тренить раза в два больше А с другой это пиздец угар Если ты не будешь мне рассказывать о каждом своем шаге, то я реально обижусь Ilya m0: Я теперь принципиально не буду рассказывать все самое интересное donk: Та все, молчу Как вообще деревня? Ilya m0: Тихо как-то, непривычно donk: Видел уже коров? Или гусей Ilya m0: Нет и не хочу donk: Правильно, если тебя всё-таки утащат гуси, то я тебя спасать не поеду Ilya m0: Ты даже при всём желании не доедешь просто *** Илья вдруг рассмеялся. Они вроде не виделись с Даней второй день, а уже было как-то тоскливо. Так пролетело около часа. Илье периодически приходили голосовые от Дани. Тот транслировал жизнь города, подобно радио. Будто если Илья не узнает, что их любимые чипсы подорожали на десять рублей, то вздёрнется в деревне от скуки. Отчасти тот был прав. Илья это время провел продуктивно. Он немного разобрал вещи — одежду повесил в шкаф, разложил уходовые средства на столе, в тени, чтобы солнце не светило на баночки, поставил обувь рядом с кроватью. Осталась только мелочевка на дне чемодана. Получилось не идеально, конечно, но довольно уютно, по крайней мере настолько уютно, насколько это возможно в комнате, которая пережила две войны и одну бесноватую девчонку — маму. К половине пятого часа комната наполнилась золотистым светом. Тени за окном растягивались, становились непропорционально длинными, вдалеке лаяла собака, а во дворе периодически слышался цокот собачьих когтей, стучащих по бетону. Когда Илья потянулся к окну, чтобы его открыть, то не поддалось. Либо рама осела и дерево за что-то цепляется, либо защёлка старая и ржавая. Но это Илью совсем не устраивало. В комнате к вечеру становилось душно — помещение нагревалось за день, а свежий воздух в комнату поступал только через кухню или входную дверь. Надо было что-то делать. Бабушка нашлась на кухне. Она опять что-то делала, что-то готовила. Вроде еды ещё куча, но она зачем-то продолжала своё дело. — Ба, а что с окном в комнате? Я открыть не могу. — Илья облокотился на дверной проём, наблюдая за тем, как в бабушкиной руке методично двигается нож, срезающий кожуру с редиски. — А там что-то с петлями вроде. Вот кстати, я тебе не сказала. — Она положила на досточку очищенный овощ и вытерла влажные руки о фартук. — Максимка скоро зайти обещал. Он посмотрит, что там с окном. — Кто такой Максимка? — Илья вопросительно поднял одну бровь, но при этом попытался придать себе совершенно непринуждённый вид. — А сосед наш. Золотой парень! Он мне и калитку подбил недавно, и забор подправил, и с умывальником помог. Хороший парень, живёт один, вот, помогает старикам. — Бабушка с каким-то нездоровым воодушевлением тараторила про этого Максима. Честно, Илья не то, чтобы удивился, в любой деревне найдется такой дурак, который всем помогает. Но то, что этот дурак часто, а это Илья точно понял из бабушкиных слов, бывает в этом доме, немного раздражало. Ну Илья не особо хотел, чтобы его отвлекал стук инструментов и вообще любил он личное пространство, ну тут ничего не поделаешь. А это чужой, незнакомый парень. — А он часто сюда заходит? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, и взял со стола яблоко, чтобы чем-то занять руки. — Да почти каждый день, — охотно отозвалась бабушка, наливая ему компот в граненый стакан. — Родители его в городе, на заработках, а он тут один живёт — школу заканчивал. Ну, он в том году уже выпустился, а уезжать не торопится. Хозяйство на нём, дом на нем. Илья на это лишь хмыкнул и удалился в свои апартаменты. Придется ждать Максима, чтобы тот сделал что-то с окном. А там, гляди, бабушка и на ужин попросит его остаться. *** Вечер наступал мягко, по-деревенски рано. Солнце золотило верхушки берез, воздух наполнялся стрекотом цикад и запахом нагретой за день земли. Когда Илья, наконец, привел себя в порядок и переоделся в свежую футболку, в дверь постучали. — Войдите! — отозвалась бабушка из кухни. — Добрый вечер, баб Вер, — сказал, по всей видимости, тот самый Максимка, проходя в дом и ставя ящик у порога. — Я вам тут шпингалет на окне посмотрю, а это мед. С нашей пасеки. И вот еще, — он ловко выудил из-за спины букетик полевых цветов, перевязанный травинкой. — Это вам. — Ой, Максимка, ты ж моя радость! — бабушка всплеснула руками, принимая мед и цветы. — Всегда с подарками, всегда с помощью! Проходи, проходи! Сейчас ужинать будем. Илюша! — крикнула она в сторону комнаты. — Иди, Максим пришел! Илья появился в дверях кухни, стараясь выглядеть максимально равнодушным, но внутри у него все сжалось. Максим выглядел по-деревенски как-то внушительно. Он не был крепким или каким-то качком, но в этом парне чувствовалась сила, может духовная, может и физическая, потому что рассказам бабушки, тот не боялся работать руками. Парень выглядел не намного старше Ильи, если бы не острые черты лица, то Илья дал бы ему лет шестнадцать. Его кудрявые волосы, слегка влажные, возможно, после умывания, обрамляли лицо. Гнездо какое-то. Загорелая кожа, пухлые губы и легкое акне на щеках, не очень ровные зубы — обычный парень короче. Ну, чисто внешне приятный. Оценивать внешность мужиков было как-то тупо, но чисто объективно Илья мог признать, что парень симпатичный. И вдруг глаза Максима зацепились за щель между дверью и косяком в горницу, за которой и стоял Илья. Цепкий взгляд голубых глаз заставил Илью смутиться. Он ведёт себя как ребёнок. Прячется он такого же парня как сам. — А кто там у вас прячется, баб Вера? — сказав это, Макс кивнул головой в сторону горницы и бабушка моментально глянула прямо на Илью. — Эт внучок мой, Илюшка. Выходи давай говорю, познакомься с Максимкой, подружитесь, может. Отчего-то захотелось залезть в комнату и не выходить вообще, потому что он уже произвел впечатление какого-то зашуганного городского додика. Но сам Макс смотрел на него больше выжидающе. Без каких-либо предубеждений, просто с интересом. Илья всё-таки вышел из комнаты и постарался изобразить максимально уверенную походку, какую только умел, хотя на деле выглядел больше манерно и совсем не дружелюбно. Он подошёл к Максиму и протянул руку. — Илья. — Вышло как-то больно громко. Он аж сам поморщился от своего голоса. Но Максим лишь оценивающе, с каким-то скепсисом, прошёлся взглядом по фигуре напротив, а после сжал чужую руку. Хватка у него была крепкая, а на руках чувствовались какие-то небольшие плотные образования. Илья предположил, что это так ощущаются мозоли. — Приятно познакомиться, — сказал Максим. Голос у него был довольно приятный, не высокий и не низкий. Как будто что-то среднее. *** Больше они и словом не обмолвились за весь день. Ужин прошел в разговорах, которые вела в основном бабушка. Она расспрашивала Максима о его маме, о пасеке, о том, как поживает его корова. Максим отвечал охотно, но без лишних слов, и чувствовалось, что ему действительно интересно разговаривать со старушкой. Он не смотрел в телефон, не отвлекался, не фальшивил. Он был здесь — полностью, в этом моменте, в этом доме. И это снова кольнуло Илью странным, непривычным чувством. Чувством человека, который понимает, что его образ «крутого городского парня» тут не стоит и выеденного яйца. После ужина Максим починил шпингалет на окне в комнате Ильи — быстро, за каких-то пять минут, и ушел, кивнув на прощание. Илья отчего-то даже проводил его взглядом из окна. Шёл Макс недалеко. Он быстро нырнул за свою калитку, которая была правда рядом с их домом, по левую сторону, и скрылся за деревьями. Когда дверь за Максимом закрылась, в доме повисла тишина, деревенская, густая, которую нарушало только тиканье старых ходиков и отдаленное стрекотание сверчков. Илья еще с минуту стоял у окна, глядя на опустевшую улицу, потом резко задернул занавеску и плюхнулся на скрипучую кровать. Внутри у него кипело. Он не сразу даже понял, что именно его так задело. Ну подумаешь, бабушка поговорила с соседским парнем. Ну подумаешь, расспрашивала его о хозяйстве, о матери, о том, как у него дела. В конце концов, они соседи, видятся каждый день. Но черт возьми — каждый день! А Илью она не видела семь лет! Семь гребаных лет, и весь ужин она просидела, повернувшись к Максимке, слушая его короткие, скупые ответы и сияя, как начищенный самовар. — Конечно, Максимка, — передразнил Илья шепотом в пустой комнате, кривляясь. — Ты ж моя радость, ты ж мой золотой, ты и за хозяйством один следишь, и шпингалет починил, и мед принес. А я тут так, мимо проходил, с чемоданом. Внук, блин. Семилетней выдержки. Он чувствовал себя маленьким и глупым. Нет, даже хуже — невидимым. Как будто он приехал не к родной бабушке, а в гости к Максимовой поклоннице. И сам Максим... Илья не мог понять, что его злило больше: то, что парень занял всё бабушкино внимание, или то, что он, кажется, вообще не прикладывал к этому никаких усилий. Просто был — и этого хватало. Он уже хотел написать Дане и выплеснуть свое возмущение, как в дверь постучали. — Илюш, ты не спишь? — голос бабушки звучал виновато, но Илья был слишком зол, чтобы это заметить. — Нет, — буркнул он. Дверь приоткрылась, и бабушка просунула голову в комнату. — Илюш, я чего зашла-то. Я тут подумала: хочешь утром блинчиков? Моих, фирменных, тоненьких? Со сгущенкой? Илья на секунду отвлекся от своей обиды. Блинчики — это было святое. Даже в городе он иногда вспоминал бабушкины блины, которые ел в детстве. — Хочу, — признался он. — Вот и славно! — бабушка просияла. — Только сгущенка-то закончилась. А еще сахару бы надо, маслица сливочного, хлеба свежего. Ты бы сбегал в магазин, а? Тут недалеко, по главной улице и прямо, метров семьсот всего. Заодно проветришься перед сном. Илья бросил взгляд в окно, за которым уже сгущались сумерки. — Сейчас? На ночь глядя? — А чего такого? — удивилась бабушка. — У нас тут тихо, спокойно, никто не тронет. Тропинка хорошая, фонари вдоль дороги горят. Ты парень взрослый, не боишься же темноты? Последнее было сказано с такой искренней, наивной интонацией, что Илья просто не смог сказать «боюсь». Или «не хочу». Или «я тут вообще-то впервые за семь лет и ничего не помню». — Ладно, — вздохнул он, вставая с кровати. — Давай список. Через пять минут он уже стоял на крыльце, засунув ноги в безнадежно испачканные кроссовки, и сжимал в руке смятую купюру. Бабушка объяснила, что ему нужно немного пройти вперёд по улице, до фонаря, а после свернуть на небольшую тропинку, там прямо, и он выйдет на центральную улицу. Там ещё раз прямо, через клуб, и покажется магазин. А после помахала с порога и скрылась в доме. Илья глубоко вздохнул, поправил челку, нащупал в кармане телефон и надел наушники — больше по привычке, чем для прослушивания музыки, потому что слушать в этой глуши что-то не было настроения. Он включил навигатор, вбил слово «магазин» и удовлетворенно кивнул, когда карта услужливо показала маршрут. Прямо, налево, еще прямо. Все просто. Слова бабушки он благополучно не запоминал, потому что слушать объяснение человека, что живёт тут всю жизнь — гиблое дело. Она объясняет что-то очевидное для себя, но Илья с этими местами-то не знаком. Он шагнул в деревенскую ночь. Первые двести метров он шел уверенно, даже наслаждаясь прохладой после душного дня. Фонари действительно горели — редкие, желтые, окруженные облачками мошкары. Пахло травой, водой и откуда-то издалека доносился лай собак. Но потом фонари кончились. Илья остановился, глядя в темноту, которая казалась абсолютно непроглядной после тусклого света. Он достал телефон, чтобы свериться с картой, и в этот момент понял три вещи. Во-первых, навигатор показывал какую-то ерунду, бесконечно меняя его местоположение на карте. Во-вторых, сигнал GPS прыгал, как сумасшедший. В-третьих, дорога перед ним раздваивалась, и ни одна из двух тропок не выглядела как «главная улица». — Супер, — прошептал он, разворачивая телефон и пытаясь поймать хоть какой-то сигнал. — Просто супер. Он наугад выбрал левую тропинку и пошел по ней. Тропинка быстро сузилась, превратившись в узкий проход между высоченными зарослями крапивы и какого-то лохматого кустарника. Ветки цеплялись за его футболку, а под ногами то и дело попадались корни. Илья включил фонарик на телефоне и двинулся дальше, надеясь, что тропинка все-таки выведет его к людям. Не вывела. Вместо этого она вывела его к небольшому пруду, затянутому ряской и окруженному плакучими ивами. Место было жутковатое, особенно в темноте, и Илья, выругавшись сквозь зубы, развернулся, чтобы пойти обратно. И тут на него напали. Комары. Тучи комаров. Они налетели откуда-то из-за пруда, привлеченные светом фонарика и запахом городской, не привыкшей к таким атакам кожи. Илья замахал руками, чуть не выронил телефон, крепче перехватил его, чертыхнулся, хлопнул себя по шее и побежал обратно по тропинке, спотыкаясь и проклиная всё на свете: бабушку, сгущенку, деревню, Максима, но особенно — самого себя за то, что согласился на эту дурацкую вылазку. Максима он проклинал конечно без дела, просто за компанию. Когда он, наконец, вывалился обратно на более-менее широкую дорогу, то был весь искусан, взмокший, злой и абсолютно потерянный. Телефон показывал 12% зарядки и категорически отказывался ловить сигнал. Илья стоял посреди незнакомой улицы, тяжело дышал и чувствовал, как волдыри от комариных укусов наливаются зудом на шее и лбу. И вот тогда он услышал этот звук. Низкий, басовитый, рокочущий. Рев мотоцикла. Тут они есть? Звук приближался откуда-то из темноты, и в груди у Ильи одновременно вспыхнули два совершенно противоположных чувства: дикое облегчение — потому что кто-то едет, кто-то, кого можно попросить о помощи, и вторая, какая-то испуганная — а вдруг это какой-то маньяк? Бредовая, но она напрочь засела в голове. Фара мотоцикла разрезала темноту, ослепив его на секунду. Черный силуэт приблизился и замер в нескольких метрах. Двигатель стих. — О, городской. Перед Ильёй показался знакомый силуэт. Максим? Илья вытаращился на парня, как баран на новые ворота. Вот это же надо быть таким везучим, что именно его Илья сейчас встретил. И тут же себя отдернул. Макс его раздражал. Ну, он ничего не сделал, но собственническая натура внука, что ожидал получить всё внимание себе, была очень обижена на Максима. — Ты чего тут делаешь? В такое время? Илья стоял, искусанный комарами, взлохмаченный, с горящими от злости и облегчения глазами, и не знал, что ответить. Гордость требовала сказать что-то едкое. Но чесавшаяся шея и усталые ноги вопили о пощаде. — В магазин иду, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — За сгущенкой. Максим помолчал. Потом оглядел его — фонарик телефона все еще горел, высвечивая красные волдыри на шее Ильи, — и хмыкнул. — За сгущенкой, — повторил он. — В сторону Старого пруда. Через крапиву. — Я заблудился, — признался Илья сквозь зубы. Это признание далось ему с трудом, но сил на вранье уже не было. Максим кивнул, как будто ничего другого и не ожидал. — Садись, довезу. Магазин в другой стороне, — сказал он просто и хлопнул ладонью по сидению позади себя. Илья замер. Ему совсем не хотелось оказаться в роли городского дурачка, неспособного даже дойти спокойно до магазина. — Нет, — сказал он, вскидывая подбородок. — Я сам. Разберусь. Максим пожал плечами — жест был едва виден в темноте, но Илья его почувствовал. — Дело твое. Магазин там, — он махнул рукой куда-то вправо. — Метров пятьсот, вдоль заборов. Только там опять без фонарей, и комаров еще больше. Ну, бывай. Он завел двигатель. Мотоцикл взревел, и Максим уже взялся за руль, готовясь тронуться. Илья смотрел на его широкую спину, на волнистые волосы, на то, как уверенно он сидит на этой фигне, и что-то внутри него сломалось. Быть покусанным комарами ещё раз не хотелось совсем. — Стой! — крикнул он, перекрывая рев двигателя. — Стой, блин! Максим обернулся. На его лице не было торжества, только спокойное ожидание. — Подвези, — выдавил Илья, чувствуя, как горят щеки. — Пожалуйста. — Садись, — Максим кивнул на сидение и снова заглушил двигатель, давая Илье возможность забраться. Илья подошел к мотоциклу. Этот агрегат вообще не внушал доверия. И будь на дворе день, то он бы и под дулом пистолета не сел на этого зверя, но сейчас Илья перекинул ногу через сиденье и сел, выпрямив спину как шомпол. — Держись крепче, — сказал Максим через плечо. — Я нормально, — отрезал Илья. Он вцепился руками в край сиденья позади себя, стараясь сохранять дистанцию. Никаких прикосновений. Никакой близости. Прижимаются к парням на мотоциклах только девчонки. И выглядит это не очень по-мужски. Так что Илья сделал грудь колесом и попытался обхватить руками какую-то трубку или даже предназначенную для этого ручку позади сиденья. — Ну как знаешь, — бросил Максим и резко крутанул ручку газа. Мотоцикл рванул с места. Первые две секунды Илья держался. Потом мотоцикл набрал скорость, подпрыгнул на какой-то кочке, и Илья с ужасом почувствовал, что его тело заваливается назад, в пустоту. Пальцы, сжимавшие край сидения, предательски соскальзывали. Сначала с губ сорвался какой-то непонятный хрип, но потом он понял, что сейчас произойдет что-то больное, и, возможно, фатальное. И он заорал. Это был совсем не мужской визг — тонкий, испуганный, позорный. Илья и сам не ожидал от себя такого звука. Его руки взметнулись в воздух, а тело по инерции поехало с сидения, и он уже представил, как кубарем катится по пыльной дороге, собирая локтями и коленями весь гравий. Мотоцикл резко затормозил. Илья по инерции шлепнулся лицом прямо в спину Максима, больно ударившись носом о его лопатку. На секунду воцарилась тишина. Только двигатель негромко урчал на холостых. Максим обернулся. В свете единственной далекой лампочки, горевшей у чьего-то забора, Илья увидел его лицо. И на нем — улыбку. Не ехидную, не высокомерную, чего он боялся больше всего. Скорее... устало-понимающую. — Я же сказал, держись крепче, — произнес Максим негромко. — Ты меня, конечно, извини, но ты сейчас свалишься и свернешь себе шею. А баба Вера мне этого не простит. Давай-ка сюда. И прежде чем Илья успел что-то возразить, Максим перехватил его руки — одну за другой — и сам сцепил их у себя на животе. Ладони Ильи оказались прижаты к чужому торсу, прямо поверх темно-синей футболки. Ткань была мягкой, но под ней — твердая, напряженная плоть. — Держи так. Крепко. Понял? — голос Максима прозвучал почти по-наставнически. Илья хотел что-то сказать. Хотел возразить, что он не нуждается, что он сам. Но мотоцикл снова рванул, и слова застряли у него в горле. Пальцы инстинктивно сжались, вцепляясь в футболку Максима, и Илья прижался к его спине — щекой, грудью, всем телом. Ветер ударил в лицо, но теперь было не страшно. Страх ушел, а на его место пришло что-то другое. Что-то, чему Илья не мог дать названия. Он чувствовал всё. Его ладони, прижатые к чужому животу, ощущали, как под тканью перекатываются мышцы — Максим напрягал пресс, держа равновесие на поворотах. Грудная клетка под его руками вздымалась и опускалась в такт ровному, спокойному дыханию. Парень дышал носом, размеренно, как человек, который привык к физическим нагрузкам и не тратит кислород зря. Илья чувствовал это движение — вдох, выдох, вдох, выдох, — и неожиданно для себя начал под него подстраиваться. Спина Максима была горячей. От него пахло чем-то простым — мылом, машинным маслом, нагретой на солнце тканью. Никакого парфюма, никаких гелей для душа с ароматом сандала или цитруса. Просто чистый, живой запах человека. Илья зажмурился. Он не понимал, что с ним происходит. Он никогда — никогда! — не задумывался как пахнет парень. Девушки — да. Но сейчас, прижатый щекой к чужой лопатке, с ладонями, ощущающими каждый вздох, он не мог не замечать. Не мог не чувствовать. Ладно, бред, он с этой деревней уже совсем мозгами поехал. Просто задумался, просто отмечает детали. Мотоцикл снова подпрыгнул на ухабе, и Илья вжался еще сильнее, машинально сжимая пальцы. Он услышал, как Максим тихо хмыкнул — кажется, скорее самому себе, чем ему. И этот хмык отдался где-то в груди Ильи глухим эхом. Магазин показался через пару минут — маленький деревянный домик с одинокой лампочкой над крыльцом и вывеской «Продукты 24», из которой половина букв не горела. Максим затормозил у самого входа и заглушил двигатель. — Приехали, — сказал он. — Слезай. Илья разжал руки не сразу. Секунду он еще лежал щекой на чужой спине, чувствуя, как бьется сердце — чужое, ровное и спокойное, и свое, колотящееся где-то в горле. Потом резко отпрянул и слез с мотоцикла на ватных ногах. — Спасибо, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. — Обратно сам дойдешь? Тут прямо, метров триста, никуда не сворачивай. Полевая улица, сразу узнаешь. — Дойду, — кивнул Илья. — Сам. — Ну хорошо, — Максим чуть улыбнулся. — Удачи, и комаров больше не корми. Мотоцикл взревел и исчез в темноте. Илья остался стоять на крыльце магазина, глядя в темноту, где только что скрылась черная фигура. Сердце все еще колотилось от страха и адреналина. Кое-как Илья всё-таки взял себя в руки и шагнул на первую ступеньку лестницы. Ноги были ватными, отвыкшими от нормального контакта с землёй. Парадокс. Он ехал на этой штуковине всего минуты две, но уже соскучился по твердой поверхности под ногами.