Много звёзд на небе

Утро обрушилось на Илью внезапно. А именно с безжалостным солнечным лучом, пробившимся сквозь щель в занавесках и прицельно ударившим прямо в глаз. Он застонал, перевернулся на живот и тут же зашипел от боли — кожа на плечах, шее и даже на пояснице, куда каким-то чудом добрались ночные твари, горела и чесалась одновременно. Казалось, что его искусали не комары, а стая мелких, мстительных пчел. Он с трудом разлепил веки. Комната была залита утренним светом, половицы скрипнули, когда он сел на кровати. Футболка, в которой он спал, прилипла к телу, влажная от ночного пота. Духота в комнате стояла ощутимая, несмотря на открытое окно. Илья чувствовал себя грязным, липким, разбитым и безмерно несчастным. Всё тело чесалось, и он несколько минут тупо сидел на краю кровати, расчесывая красные волдыри на руках и проклиная вчерашнюю дурацкую вылазку. Вот же захотелось блинов на завтрак. Но сгущёнку и всё остальное он купил. Правда, когда вернулся, то бабушка уже спала — та парадоксально засыпала, как только солнце садилось, — поэтому просто поставил всё на на кухонный стол. Телефон показывал семь утра. Семь! В городе он в такое время даже не думал просыпаться, а тут организм сам выдернул его из сна — то ли из-за духоты, то ли из-за зуда, то ли из-за петуха, который орал где-то через два дома с настойчивостью пожарной сигнализации. — Ненавижу, — прохрипел Илья, сползая с кровати. — Ненавижу деревню. Он посидел еще немного, тупо глядя в стену, потом встал и, почесывая плечо, побрел искать, где тут можно помыться. Вчера бабушка что-то говорила про то, что все домашние удобства расположены во дворе, и Илья, собрав остатки мужества, прихватил из чемодана полотенце, гель для душа с ароматом мяты и эвкалипта, шампунь и чистую одежду. Уличный душ обнаружился в углу двора — деревянная коробка, сколоченная из потемневших от времени досок, стоящая прямо на земле, точнее на плоских камнях, между которыми росли мелкие травинки. Крыша была из таких же досок, обколоченных железными пластинами, а дверью служила старая клеенчатая занавеска, отяжелевшая от влаги. Илья с сомнением осмотрел конструкцию. Выглядела она... колоритно. Но выбора не было. Он зашел внутрь, подергал за веревочку, включающую воду, и с облегчением обнаружил, что вода течет вполне приличная — прохладная, но не ледяная. Нагретая за вчерашний день в бочке на крыше. Ладно, жить можно. Первые несколько минут всё шло хорошо. Илья намылил голову, зажмурился, смывая шампунь, и даже начал что-то насвистывать, чувствуя, как прохладная вода смывает пот и зуд. Но потом он открыл глаза. И увидел их. Пауки. Десятки пауков. Они сидели по углам деревянной коробки, распластавшись в своих паутинах, — маленькие, черные, с тонкими лапками. Некоторые висели прямо над головой. Илья замер с намыленной головой, чувствуя, как по спине, несмотря на теплую воду, бежит холодок. Он не то чтобы панически боялся пауков — просто относился к ним с глубоким, иррациональным подозрением. Эти членистоногие не вызывали доверия. Они двигались всегда хаотично и очень быстро, а ещё имели целых восемь ног, и они все двигались. Это выглядело объективно мерзко. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, сместился в центр душа, подальше от углов, и попытался продолжить мытье. Шампунь тёк по телу, задерживался в ямочках ключиц, где кожа была особенно тонкой и теплой, от чего Илья ёжился. После спускался по плоской безволосой груди, огибая бусинки сосков, а в конце стремительно убегаь в неизвестном далее направлении и оставлял после себя ощущение чистоты. Наконец-то. Мылся Илья относительно комфортно, на пауков даже можно было забить болт, если не смотреть на них. А потом случилась она. Мухоловка. Илья смывал остатки шампуня, когда открыл глаза и увидел прямо перед собой, на доске на уровне лица, это существо. Насекомое было крупное, сантиметра четыре в длину, с желтоватым, сегментированным телом и целой кучей длинных, изогнутых лапок, которыми оно быстро-быстро перебирало по доске. Два усика-антенны шевелились, как локаторы, сканируя воздух. Тварь ползла прямо вниз, к нему. Мозг Ильи отключился. Остались только инстинкты. Он заорал. Это был истошный, первобытный вопль ужаса, который, наверное, был слышен в соседнем селе. Он шарахнулся назад, поскользнулся на мокрых досках и рухнул на колени, больно ударившись. Вода продолжала литься ему на голову, мыльная пена стекала по лицу, мухоловка куда-то пропала, но Илья уже не думал ни о чем, кроме спасения. Он рванул клеенчатую занавеску и вылетел из душа. Голый. Абсолютно, стопроцентно голый. В чём мать родила. Он выскочил на мокрую от росы траву, босой, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, размахивая руками и продолжая на чем свет стоит материть эту чертову деревню, этот чертов душ и этих чертовых насекомых. Вода стекала по его худому, бледному телу, утреннее солнце бесстыдно освещало каждый сантиметр городской, непривычной к загару кожи, а он прыгал по траве, даже не сразу сообразив, что находится на открытом пространстве. — Сука, сука, сука! — орал он, хлопая себя по плечам, потому что ему теперь везде мерещились мухоловки. — Да чтоб вас всех!.. — Красивая задница, городской, — произнес Максим, и голос его прозвучал ровно, спокойно, с легкой, едва уловимой смешинкой. Илья замер. Время остановилось. Вода стекала по его спине, капли падали с кончиков волос на плечи, утренний ветерок бесстыдно обдувал все, что не следовало обдувать, а он стоял голый посреди двора и медленно, очень медленно поворачивал голову в сторону, откуда донесся голос. Соседний огород. Точнее, огород дома Максима, отделенный от бабушкиного участка лишь низким, чисто символическим штакетником, сквозь который прекрасно просматривалось все происходящее. И там, у грядки с какими-то кустами, стоял он. Максим Лукин собственной персоной. Он был в простой майке-алкоголичке, открывающей загорелые плечи и руки, в старых трениках, перепачканных в земле, и в рабочих перчатках. Одна перчатка была снята и зажата под мышкой. В одной руке он держал тяпку, которой явно только что окучивал грядку, а теперь замер, опершись на черенок и глядя на Илью с выражением, которое тот не мог расшифровать. Это было не ехидство. Не похоть. Это было... искреннее, почти детское веселье, смешанное с любопытством и толикой восхищения. Илья видел, как Максим медленно, очень медленно опускает свой инструмент, как его голубые глаза расширяются, а на губах — этих покусанных губах — расцветает улыбка. Не ехидная, не злая. Скорее, ошеломленно-весёлая. Илья осознал все и сразу. Он осознал, что стоит голый. Осознал, что его попа, та самая, которую этот деревенский гад только что назвал «красивой», была выставлена на всеобщее обозрение. Осознал, что между их участками нет нормального забора. Осознал, что Максим, черт бы его побрал, видел весь этот цирк с самого начала — и вопль, и падение, и голый забег по траве. Краска залила его лицо, шею, плечи, грудь. Казалось, он покраснел даже пятками. — Да пошел ты! — заорал он, судорожно прикрываясь руками, хотя прикрывать было уже поздно. — Отвернись, бля! — Да я и так не особо смотрю, — соврал Максим, даже не думая отворачиваться. Его голос звучал обманчиво-миролюбиво. — Ты сам выбежал. Я просто грядку окучивал. Честное слово. — Грядку он окучивал! — Илья, пятясь и прикрываясь одной рукой, другой пытался нашарить на земле свое полотенце, которое выронил при побеге. Полотенце валялось прямо у входа в душ и уже успело намокнуть. — Ты пялился! — Не без этого, — легко согласился Максим. — Но ты не переживай, я ж говорю — красивая. Могло быть хуже. — Что?! — взвился Илья, наконец схватив полотенце и судорожно обматывая его вокруг бедер. — Что могло быть хуже?! — Ну, — Максим перехватил тяпку поудобнее и снова ковырнул землю, как будто ничего не произошло, — могла быть некрасивая. Илья открыл рот, чтобы ответить что-то убийственно-язвительное, но слова застряли в горле. Он просто стоял, мокрый, красный как рак, прижимая к бедрам мокрое полотенце, и чувствовал, как внутри него борются унижение, ярость и совершенно идиотское желание провалиться сквозь землю. — Ты... — прошипел он, пятясь к дому. — Ты... — Блинчики стынут, — перебил его Максим, все с той же невыносимой улыбкой. — Баба Вера уже полчаса как тебя зовёт. И у тебя вот тут за ухом шампунь остался, пойди смой. Он ткнул пальцем в своё ухо, показывая, где именно у Ильи осталась пена, развернулся и как ни в чем не бывало продолжил окучивать грядку. Илья всё-таки подошел к душу на расстояние трех метров и остановился. Дальше ноги не шли. Он переминался с ноги на ногу, босой, с голым торсом, по которому все еще стекали капли, и гипнотизировал взглядом темный провал за клеенчатой занавеской. С одной стороны — он взрослый парень. Ему семнадцать. Он не должен бояться насекомых. С другой — мухоловка. Мухоловка! Эти твари выглядят как инопланетные монстры из фильмов ужасов. Длинные лапки, быстрое перебирание, эти усики... Бр-р-р. Он сделал шаг вперед. Остановился. Сделал еще полшага. Замер. — Ты так и будешь топтаться? Голос раздался откуда-то сбоку, и Илья дернулся как от удара током. Максим стоял у штакетника, отделявшего их участки, и смотрел на него с тем же выражением, что и десять минут назад, — смесь любопытства и сдержанного веселья. — Не твое дело, — огрызнулся Илья, даже не оборачиваясь. — Чего тебе? Грядки кончились? — Грядки никуда не денутся, — мирно отозвался Максим. — А ты тут цирк устроил с утра пораньше. Сначала голый по двору бегаешь, потом полчаса перед душем танцуешь. Что там у тебя? Илья замялся. Врать не хотелось, но и признаваться было стыдно. Однако пауза затянулась, и Максим, судя по звуку шагов, подошел ближе к забору. — Эй, городской, — позвал он уже без насмешки, скорее с какой-то усталой заботой, как обращаются к капризному ребенку. — Ты чего? Случилось что? Илья медленно обернулся. Лицо его было красным, на лбу блестели капли то ли воды, то ли пота, мокрая челка прилипла ко лбу. Он выглядел жалко и сам это знал. Но страх перед повторным заходом в душ пересилил гордость. — Там мухоловка, — выдавил он, отводя взгляд. — В ду́ше. Огромная. Повисла пауза. Илья ждал смеха. Ждал шутки про городского неженку, про то, что он боится букашек, про то, что ему надо было оставаться в Москве. Но ничего этого не последовало. Максим просто смотрел на него. Пару секунд. — Мухоловка, — повторил он ровно, без вопросительной интонации. — Да, — Илья с вызовом вскинул подбородок, готовясь защищаться. — Я их ненавижу. Они мерзкие. Я не пойду туда, пока она там. — А без душа ты никак? — уточнил Максим. — Просто из умывальника не обойдешься? — У меня шампунь в волосах! И на ухе! И вообще я грязный! Максим хмыкнул и потер переносицу тыльной стороной ладони. Вид у него был такой, будто он решал в уме какую-то сложную, но не очень важную задачку. — Ну... — начал он и замолчал. Илья ждал. Ждал, что он предложит. Ну очевидно же! Он же здесь главный спасатель, рыцарь на черном драндулете, бабушкин золотой мальчик! Почему он не предлагает?! — Что «ну»? — не выдержал Илья. — Ну, — Максим пожал плечами, явно не понимая, чего от него хотят. — Ты жди тогда. Может, сама уползет. — Сама?! — взвился Илья. — А если она там поселилась?! Если она там гнездо вьет?! Я что, все лето мыться не буду?! — Мухоловки не вьют гнезда, — спокойно заметил Максим. — Да плевать! — Илья уже почти орал, и от этого его голос срывался на какой-то жалобный, мальчишеский фальцет. — Ты не можешь... Ты же... Ты же помогаешь всем! Ты бабушке моей помогаешь! А мне просто проверить душ — слабо?! Максим моргнул. Его темно-голубые глаза на секунду задержались на лице Ильи, отмечая и красные пятна на щеках, и дрожащие губы, и отчаянный, почти умоляющий взгляд. Что-то в его лице дрогнуло — какая-то твердая, скептическая складка у губ разгладилась. — Слушай, — сказал он, делая шаг ближе к забору. — Там наверняка уже никого нет. Мухоловки вообще людей боятся. Она, скорее всего, как ты заорал, так сразу в щель убежала. — «Скорее всего»! — передразнил Илья. — А если нет?! Ты-то не боишься! Ты привыкший! Ты в этой своей деревне родился и вырос, у вас тут наверное эти твари по стенам вместо обоев ползают! Максим тихо фыркнул. Это был не смех — скорее короткий выдох через нос. — Не вместо обоев, но бывает, — признал он. — Ладно. Хорошо. Он оттолкнулся от забора и оглядел преграду между их участками. Забор был чисто символический — старая металлическая сетка-рабица, местами провисшая и кое-где отогнутая. Максим уперся руками в верхний край, легко, без видимого усилия подтянулся и перемахнул через забор, приземлившись на бабушкину грядку с укропом. Илья от неожиданности даже отступил на шаг. — Показывай свою мухоловку, — сказал Максим, отряхивая руки от ржавчины. — Ты... — Илья замялся. — Ты серьезно? — Ну ты ж меня упрашивал, — Максим глянул на него искоса. — Я пошел. Где она сидела? — Там, — Илья махнул рукой в сторону душа. — На доске, прямо на уровне лица. Максим кивнул и направился к деревянной будке. Илья смотрел ему в спину, чувствуя, как внутри борются облегчение и стыд. Облегчение — потому что проблема решалась чужими руками. Стыд — потому что проблема решалась чужими руками. Максим откинул клеенчатую занавеску, наклонился, заглянул внутрь. Потом шагнул в душ целиком. Илья затаил дыхание. Прошло секунд десять. Пятнадцать. Двадцать. Занавеска откинулась, и Максим вышел наружу. — Никого, — констатировал он. — Пауки есть, но они мелкие и далеко. А твоя мухоловка уползла. Я ж говорил. — Ты все проверил? — с сомнением спросил Илья. — Все углы? — Все углы, — терпеливо подтвердил Максим. — Под бочкой смотрел, за трубами. Чисто. Можешь мыться спокойно. Илья не двигался с места. Он все еще стоял в трех метрах от душа, прижимая к груди невидимое полотенце, и с сомнением смотрел на темный проем. Максим проследил за его взглядом и вдруг — совершенно неожиданно — вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Давай так. Я тут постою. Если она вернется — я ее поймаю и выкину. Идет? Илья перевел взгляд на него. Максим смотрел спокойно, без издевки. Его темно-голубые глаза были серьезны, и только в уголках губ пряталась та самая вечная, едва заметная улыбка. — Идет, — тихо сказал Илья и, все еще сжимая полотенце, шагнул к душу. — Только на этот раз не ори, — добавил Максим, прислоняясь спиной к стене душа и скрещивая руки на груди. — А то баба Вера решит, что тут убивают кого. — Постараюсь, — буркнул Илья и скрылся за занавеской. Вода на этот раз показалась Илье почти ледяной — то ли бочка остыла, пока он топтался у входа, то ли нервы сделали кожу более чувствительной. Он торопливо смывал шампунь, каждые три секунды открывая глаза и панически оглядывая стены. Пауки сидели по углам, но не двигались. Мухоловки видно не было. Зато прекрасно слышно было, как за тонкой дощатой стенкой, буквально в полуметре от него, стоит Максим — прислонившись спиной к доскам, дышит ровно, спокойно, и, кажется, что-то тихо насвистывает. Это одновременно нервировало и успокаивало. Нервировало — потому что он был голый за какой-то хлипкой занавеской, а снаружи стоял парень, который уже видел его голую задницу и, судя по всему, не прочь был увидеть еще что-нибудь интересное. Успокаивало — потому что если мухоловка вдруг решит вернуться, то орать можно будет громко, и помощь придет мгновенно. Илья намылился, смылся, ополоснулся и уже потянулся за полотенцем, как вдруг услышал голос бабушки. — Максимка! Ты чего это там делаешь? Илья замер с полотенцем в руке. Занавеска была тонкой, и он прекрасно слышал каждое слово. — Да вот, баб Вер, стою, — раздался спокойный голос Максима. — Илюшу вашего караулю. — Чего ж его караулить-то? — в голосе бабушки звучало искреннее недоумение, смешанное с весельем. — Он не маленький вроде, сам помоется. — От мухоловки охраняю. Повисла секундная пауза. Потом бабушка прыснула. — От мухоловки? — переспросила она, и в голосе ее зазвенели смешинки. — Это которая в душе-то? Так она ж не кусается! — Вот и я говорю, — Максим, кажется, пожал плечами, судя по шороху ткани о доски. — А ваш внук считает иначе. Я уж пообещал, что если тварь вернется — поймаю и выкину. Стою теперь. Часовым. Бабушка засмеялась — легко, по-доброму, но для Ильи этот смех звучал как приговор. Он стоял в душе, прижимая к груди полотенце, и чувствовал, как горят щеки. Его, семнадцатилетнего парня, охраняют от насекомого. Как маленького. И бабушка смеется. — Ой, Максимка, — отсмеявшись, проговорила баба Вера. — Спасибо тебе, что за внуком моим приглядываешь. Ты уж прости, он городской, к живности нашей не привычный. Ты, как он выйдет, веди его завтракать. Блины стынут, сгущенка засахарится. И сам тоже иди! У меня на всех хватит. — Да я дома уже поел, баб Вер. — Дома поел, а у меня пополдничаешь. Ты вон какой худой, одни мослы да мышцы. Илюша тоже худой, но он по-другому, — бабушка сделала неопределенный жест рукой, который Илья не видел, но прекрасно себе представил. — Короче, обоих жду. Всё, нечего тут стоять. Илья услышал удаляющиеся шаги бабушки и выдохнул. Однако облегчение было недолгим. — Слышал, городской? — подал голос Максим. — Давай быстрее, а то мне еще грядки докапывать. Илья стиснул зубы и начал одеваться прямо в душе, что было неудобно и тесно, но выходить мокрым при Максиме он больше не собирался. Натянув шорты и чистую футболку, он откинул занавеску и вышел наружу — красный, взъерошенный, с мокрыми волосами, но уже более-менее похожий на человека. — Ну вот, — Максим отлепился от стены душа и критично оглядел его. — Живой. Даже без единого укуса мухоловки. Чудо. — Издеваешься? — буркнул Илья. — Немного, — легко согласился Максим. — Ладно, пошли. Баба Вера ждет. Они двинулись к дому — Максим впереди, Илья чуть позади, — и в этот момент Илья снова заметил, как двигается этот парень. Без суеты, без спешки, но при этом удивительно экономично. Каждое движение было точным и скупым, как у человека, который привык работать руками и не тратить энергию на лишнюю жестикуляцию. Илья поймал себя на том, что смотрит на его плечи, на то, как под футболкой перекатываются лопатки, и резко отвел взгляд. В доме уже пахло блинами — тем самым, ни с чем не сравнимым ароматом, который Илья помнил с детства. Тонкие, кружевные, с хрустящими краешками, они лежали на блюде горкой, прикрытые полотенцем. Рядом стояла банка сгущенки, которую Илья вчера героически добыл, масленка с желтым деревенским маслом и мисочка со сметаной. — Садитесь, садитесь! — засуетилась бабушка, пододвигая табуретки. — Илюша, ты как, отошел от своей мухоловки-то? — Ба, ну хватит, — простонал Илья, усаживаясь за стол и чувствуя, как снова краснеет. — А чего хватит-то? — бабушка подмигнула Максиму. — Ты ж у меня внук, я за тебя переживаю. Максимка вон тоже переживает. Правда, Максим? — Правда, — кивнул Максим, усаживаясь напротив Ильи. — Без меня б он пропал. Сначала от комаров бегал, потом от мухоловки. Страшно подумать, что дальше будет. Илья метнул в него испепеляющий взгляд, но Максим ответил все той же невыносимой полуулыбкой и потянулся за блином. — Комары? — бабушка всплеснула руками. — Ах ты ж мой бедненький! Ты вчера что, в темноте по кустам ходил? Искусали? — Есть немного, — нехотя признался Илья. — Я ж тебе говорила — по главной улице иди! Там сухо, светло, никаких комаров! А ты куда полез? — Он к Старому пруду вышел, — вставил Максим, аккуратно сворачивая блин в трубочку. — Я его там и нашел. Бабушка покачала головой и пододвинула к Илье банку со сгущенкой. — Ешь, горе мое. И Максима поблагодари. Если б не он, ты бы там до утра плутал и комаров кормил. Илья скрипнул зубами, но выдавил сквозь зубы: — Спасибо. — Не за что, — Максим махнул рукой, и Илья вдруг заметил, что у него на предплечье свежая царапина — видимо, зацепился за что-то, когда перелезал через забор. Она была неглубокой, но длинной, и Илья поймал себя на том, что смотрит дольше, чем следовало бы. — Обращайся, если что. Завтракали втроем. Бабушка щебетала о погоде, о том, что нынче яблоки хорошо завязались, о том, что Максим обещал поделиться рассадой. Сам Максим же отвечал коротко, но охотно, иногда бросал взгляды на Илью — не насмешливые, а скорее изучающие. Илья молча поглощал блины, густо мазал их сгущенкой и старался не поднимать глаз. Но когда Максим уже поднялся, собираясь уходить, баба Вера вдруг сказала: — Илюш, ты бы погулял сегодня. Чего в доме сидеть? Максимка, покажи ему окрестности. Речку там, лес. Чего парню без дела слоняться? Илья замер с недонесенным до рта блином. — Ба, мне не надо... — А чего не надо? — бабушка уперла руки в боки. — Ты сюда отдыхать приехал или в четырех стенах сидеть? Максим, ты ж не занят сегодня? Максим, уже стоявший в дверях, обернулся. Он посмотрел на Илью — долгим, оценивающим взглядом, от которого тому стало не по себе, — потом перевел взгляд на бабу Веру и пожал плечами. — Да не особо. Могу показать. Если Илья не против. И снова этот взгляд. Спокойный, выжидающий. Как будто ему действительно было важно, что ответит Илья. — Я... — Илья замялся, чувствуя, как под столом предательски дрогнуло колено. С одной стороны — остаться с Максимом один на один, без бабушкиного буфера, означало подвергнуть себя новым порциям его безобидных, но невыносимых подколов. С другой — сидеть целый день в душной комнате со старым компьютером и дохлым интернетом было еще тоскливее. — Ну... ладно. Давай. Покажешь. — Вот и славно! — бабушка захлопала в ладоши. — Ступайте, ступайте. Илюша, возьми кепку, напечет голову-то с непривычки. И комариную мазь возьми, она на комоде. Максим кивнул и вышел во двор. Илья еще с минуту сидел за столом, глядя на опустевшую тарелку Максима, на забытую им вилку, на крошки от блина на скатерти. Потом встал, натянул кепку, сунул в карман тюбик с мазью и вышел на крыльцо. Максим ждал его у калитки, все с той же полуулыбкой. — Ну что, городской, готов к экскурсии? Комаров покормим, может, еще какую живность встретим. Ты главное не ори, договорились? А то в прошлый раз вся деревня слышала. — Иди ты, — беззлобно огрызнулся Илья. Но когда они вышли за калитку и двинулись по пыльной деревенской улице в сторону леса, он поймал себя на том, что ему почти... интересно. И дело было не в экскурсии.