Пепел мести.

Она вспомнила. Всё. Каждое мгновение, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, сказанное шёпотом в темноте королевских покоев. Эмма смотрела на эту женщину, покрытую потом, дрожащую от переполнявших её эмоций, с глазами, в которых плескалась целая вечность боли и любви. Она вспомнила, как любила Реджину больше своей собственной жизни, больше всех жизней, вместе взятых, больше всего, что существовало в этом мире и за его пределами. Реджина лежала на холодном столе мэрии, приходя в себя после бурного финала, и её дыхание всё ещё было сбивчивым. Она подняла глаза на Эмму, и из её горла вырвался хриплый, надломленный голос: - Эмма... - она сглотнула, и слёзы, которые она сдерживала так долго, предательски хлынули из глаз. - Я... прости меня. Прости за всё. За то проклятие, за годы боли, за то, что я украла у тебя жизнь. За то, что не смогла защитить тебя. За... - Тшш, - прошептала Эмма, прижимая палец к её губам. Её голос был мягким, как шёлк, и в нём не было ни капли осуждения. Она накинула свою куртку на голые плечи Реджины, укутывая её в тепло, которое пахло ею, опасностью, свободой и домом. - Никаких «прости». Не сейчас. Потом, если захочешь. А сейчас... Она наклонилась и поцеловала Реджину в лоб, в мокрые от слёз щёки, в уголок губ. - Пойдём. Продолжим в более уютном месте. Реджина слегка кивнула, не в силах говорить. Она чувствовала, как её тело всё ещё дрожит от пережитого, как внутри неё смешиваются боль, облегчение и жгучее желание, которое никак не могло утихнуть. Эмма помогла ей подняться, поправила куртку на её плечах и они вышли из мэрии. Город спал. Улицы Сторибрука были пустынны, фонари отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт, и только редкие звёзды выглядывали из-за туч, наблюдая за ними. Реджина знала: завтра всё изменится. Завтра люди проснутся и поймут, что их жизнь была ложью, что в прошлом они были другими, что их память украли, заставляя их мучиться в одном бесконечном, сером дне. Но это будет завтра. А сегодня лишь они. Принцесса и королева. Свет и тьма. Их чувства, их страсть, их история, которая наконец обретала голос. Эмма вела машину быстро, то и дело поглядывая на застывшую фигуру Реджины на переднем сидении. Она видела, как та страдала. Видела, как слёзы скатывались по её щекам, одна за другой, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Эмма сжала руль, чувствуя, как в груди разливается боль за эту женщину, за ту, которую она любила и будет любить всегда. Они влетели в особняк, как обезумевшие. Эмма не дала Реджине опомниться, она схватила её за бёдра, приподняла, усаживая на себя, и понесла вверх по лестнице, чувствуя, как та слишком легка для её сильных рук. Она чувствовала каждое её прикосновение, каждый вздох, каждое биение сердца, которое билось в унисон с её собственным. Они ворвались в спальню Реджины, ту самую, где королева провела столько бессонных ночей, борясь с призраками прошлого. Эмма бросила её на огромную мягкую постель, и Реджина утонула в шёлковых простынях, глядя на неё снизу вверх с мольбой, с благодарностью, с той самой любовью, которая пережила всё. Эмма нависла над ней, стягивая с неё остатки одежды, освобождая её тело от тканей, которые разделяли их. Она смотрела на Реджину и видела в ней не мэра, не злую королеву, не ту, кто причинил ей боль. Она видела женщину, которую любила, которую потеряла и нашла снова. Женщину, чьё тело она помнила на ощупь, чьи губы она помнила на вкус, чьё имя выбито у неё на сердце. - Я помню тебя, - прошептала Эмма, опускаясь на неё. - Я помню всё. И я никогда больше тебя не отпущу. И они слились в едином танце страсти, стирая границы между прошлым и настоящим, между болью и исцелением, между тьмой и светом. В эту ночь не существовало ни проклятий, ни королевств, ни обязательств. Существовали только они, две души, сплетённые воедино, которые наконец нашли путь друг к другу. И эта ночь была длинной, они не могли насытиться друг другом, совсем, обе уснули уставшие, уже когда солнце начало выглядывать из-за черного неба. Утро ворвалось в особняк вместе с первыми лучами солнца, просочившимися сквозь кружевные шторы спальни. На шёлковых простынях, сбитых в страстном хаосе минувшей ночи, всё ещё хранилось тепло их сплетённых тел. Эмма лежала на боку, опершись головой на руку, и смотрела на спящую Реджину с такой нежностью, от которой у неё самой перехватывало дыхание. Та была безмятежной. Совсем другой. Не мэр в идеально сидящем костюме, не королева в тяжёлой короне, не холодная и неприступная женщина, которую все боялись. Просто Реджина, с влажными ресницами, с лёгкой полуулыбкой на припухших от поцелуев губах, с кожей, на которой ещё алели следы от её губ. Она спала так крепко, будто впервые за долгие годы позволила себе утонуть в покое. Будто наконец сбросила с плеч груз, который тащила десятилетиями. Эмма протянула руку и осторожно убрала прядь тёмных волос, прилипшую к её щеке. Сердце билось ровно, спокойно, и внутри разливалось то самое, забытое чувство, которое она помнила из другого мира. Из той жизни, где они уже любили друг друга. Где просыпались так же, в королевских покоях, в объятиях, под шепот ветра за окнами замка. Но спокойствие не могло длиться вечно. Эмма чувствовала это каждой клеткой. Где-то там, за стенами особняка, просыпался Сторибрук. И вместе с воспоминаниями просыпалась боль чужая, многовековая, готовая обрушиться на них лавиной. Она осторожно высвободилась из объятий Реджины, стараясь не разбудить её. Та даже не пошевелилась, несколько дней она не спала так крепко, восполняя утраченные силы после ночи, которая изменила всё. Эмма накинула одежду, поправила растрёпанные волосы и бесшумно спустилась на кухню. Пахло утром, свежестью и тишиной. Она включила плиту, разбила яйца, нарезала бекон, и в этом простом, почти домашнем жесте было что-то настолько естественное, будто она делала это сотни раз. Будто всегда здесь была. Будто этот дом был её домом. - Эмма? Голос Генри прозвучал тихо, почти испуганно. Он стоял на пороге кухни, сонный, взъерошенный, в пижаме с супергероями, и смотрел на неё так, будто видел мираж. Будто боялся, что она исчезнет, если он моргнёт. - Что ты здесь делаешь? - спросил он, не веря своим глазам. Эмма обернулась, улыбнувшись той самой улыбкой, от которой у него всегда теплело на душе. - Готовлю завтрак. Твоей маме нужно восстановить силы, и тебе. - Но... - начал он, но она поставила сковороду на стол и подошла к нему, присев на корточки, чтобы быть на одном уровне. - Проклятие Сторибрука пало, малыш, - сказала она мягко, положив руки ему на плечи. - Всё изменилось. Мы все вспомнили, кто мы на самом деле. И твоя мама... она не та, кем ты её считал. Она не была той, кем её сделали. Генри нахмурился, его маленькое лицо исказилось от попытки переварить услышанное. Он всегда знал, что его мать Злая Королева. Он знал о проклятии, знал о тёмной магии, знал о боли, которую она причинила. Но внутри него всегда теплилась надежда, что это не вся правда. Что за ледяной маской скрывается кто-то другой. - А как же... Злая Королева? - спросил он шёпотом, будто само это имя могло пробудить зло. И в этот миг снаружи раздался оглушительный гул, от которого стёкла в окнах задрожали, а чайные ложки на столе тонко зазвенели. Крики, топот, лязг металла, всё это смешалось в единый, угрожающий шум. Эмма подскочила к окну и замерла. Особняк был окружён. Сотни жителей Сторибрука стояли за воротами, и в их руках горели факелы, сверкали вилы и ножи. Их лица были искажены гневом, злым, первобытным, требующим расплаты. Они смотрели на дом, который принадлежал королеве, и в их глазах горела та же тьма, которую они так долго носили в себе. - Она должна заплатить! - раздался чей-то голос из толпы. - Злая Королева! - подхватили другие. - Она украла наши жизни! Наши воспоминания! - Генри. - Голос Эммы прозвучал твёрже стали, хотя в груди всё сжималось от ледяного ужаса. - Чтобы ни случилось, не выходи на улицу. Иди к маме, обними её и сиди с ней. Я всё сделаю. Обещай мне. Мальчик смотрел на неё широко распахнутыми глазами, в которых плескался страх, но также и вера. Та самая детская вера, которая заставляла его верить в добро даже тогда, когда мир рушился. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и сорвался с места, бесшумно взлетая по лестнице на второй этаж. Он ворвался в спальню Реджины, запрыгнул на огромную кровать и прижался к её тёплому телу, пряча лицо в плече. Реджина, всё ещё сонная, дремала в полусознательном состоянии, но почувствовала его дрожь, его испуг, и машинально обняла его, прижимая к себе. Её губы коснулись его макушки, и она прошептала что-то успокаивающее, даже не осознавая, что говорит. Но в следующую секунду сквозь толщу стен и закрытые окна до неё донёсся крик. Громкий, пронзительный, наполненный яростью. Это кричала Эмма. Реджина напряглась. Она села на кровати, прижимая Генри к груди, и прислушалась. Слова доносились отрывисто, но отчётливо: - Если кто-то тронет её... Я всех вас убью! Реджина почувствовала, как сердце пропустило удар. Она отпустила Генри, натянула халат и бросилась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, чувствуя, как холодный страх пробирает её до костей. На пороге особняка, с кухонным ножом в руках, стояла Эмма. Её лицо было искажено гневом, глаза метали молнии, а рука, сжимающая лезвие, не дрожала. Она обводила ножом толпу, и её взгляд был полон той самой ярости, которую она всегда прятала под маской лёгкой усмешки. - Я всех вас убью! - крикнула она, и голос её сорвался, но не от слабости, а от переполнявшей её силы. - Каждого, кто посмеет приблизиться к этому дому! Даже тебя, мама! - она ткнула ножом в сторону Мэри Маргарет, которая стояла в первых рядах, бледная, с глазами, полными слёз и страха. - Я возьму любой грех на себя! Любую кровь! Клянусь, если вы подойдёте, я убью! Она выставила нож вперёд, готовая броситься в бой, не думая о последствиях, не думая о себе. Только о той женщине, что спала наверху. О той, кого она поклялась никогда больше не отпускать. В этот момент тяжёлая дверь за её спиной со скрипом распахнулась. На пороге стояла Реджина. Взъерошенная, в шёлковом халате, накинутом на кружевную сорочку, с бледным лицом и глазами, в которых плескалась смесь страха и удивления. Она смотрела на Эмму, на нож в её руке, на толпу, что кипела ненавистью у ворот, и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то древнее, то самое, что она так долго подавляла. - Эмма, - выдохнула она, и голос её прозвучал тихо, но все услышали. - Остановись. Эмма обернулась. В её глазах всё ещё горел огонь, но когда они встретились с глазами Реджины, в них появилось что-то другое. Уязвимость. Отчаяние. Любовь, которая не боится умереть, но боится потерять. - Нет, - ответила она, и голос её дрогнул, но не сломался. - Я не остановлюсь. Не тогда, когда они хотят забрать тебя у меня. Опять. Толпа застыла. Факелы трещали, разбрасывая искры, а в воздухе повисло напряжение, готовое разорваться в любой момент. Реджина шагнула вперёд, встала рядом с Эммой, и её рука легла поверх её руки, сжимающей нож. - Мы справимся, - прошептала она. - Вместе. Как тогда, когда ты меня спасала. Я не позволю им разрушить то, что мы нашли. Она подняла голову и посмотрела на толпу. И в её взгляде не было страха. Была только та самая сила, которую боялись все. Но теперь она была другой, не тёмной, не разрушительной. А той, что защищает. Жители Сторибрука замерли, глядя на двух женщин, стоящих плечом к плечу, готовых защищать друг друга до конца. И в этот момент кто-то из толпы выронил вилы. Кто-то опустил факел. Ненависть, которая питалась страхом, начала таять. Осталась лишь правда, и она была сложнее любой сказки. Но именно с неё начиналась новая история. Первым опустил факел старик, что стоял у самых ворот. Его лицо, искажённое гневом, вдруг смягчилось, будто он увидел что-то, что давно потерял. За ним выронил вилы молодой фермер. Потом женщина с ребёнком на руках шагнула назад, и слёзы покатились по её щекам. - Она не та, - прошептал кто-то из толпы. - Королева не та. Она под защитой принцессы. И этот шёпот, как искра, побежал по рядам. Гнев, который питался десятилетиями боли, начал угасать. Люди смотрели на Реджину и видели не ту, кто украла их жизни, а ту, кто сама была пленницей. Кто носила на себе проклятие, которое не выбрала. Мэри Маргарет шагнула вперёд, и слёзы в её глазах были не от страха, а от облегчения. Она посмотрела на Эмму и увидела в ней не просто дочь, а воина, который защищал любовь. - Эмма, - сказала она тихо, но голос её разнёсся над толпой. - Прости нас. Прости меня…Я… - Но слова застряли в горле. Эмма медленно опустила нож. Её рука дрожала, но Реджина сжала её ладонь, удерживая, успокаивая. - Мы заслужили новый шанс, - произнесла Реджина, и голос её прозвучал твёрдо, но без вызова. - Я не прошу прощения. Я прошу вас дать мне шанс доказать, что я изменилась. Дать нам всем шанс на новую жизнь. Ту, которую мы построим вместе. Толпа молчала. И в этой тишине было больше согласия, чем в тысяче криков. Генри выбежал на порог, прижался к руке Реджины, и, взглянув на людей, сказал громко и ясно: - Моя мама не злая. Она просто потеряла Эмму. Но теперь она нашла. И я люблю её. Тишина взорвалась вздохом. Кто-то засмеялся сквозь слёзы, кто-то улыбнулся. Мэри Маргарет подошла к Эмме и, не говоря ни слова, обняла её, впервые за долгие годы. - Идём, - сказала Эмма, повернувшись к Реджине. - Идём домой. Они вошли в особняк, закрыв за собой дверь, и за стеклом осталась разбредающаяся толпа, оставляющая факелы и ножи на мокрой траве, как знак того, что война окончена. Что вековая ночь наконец уступила место рассвету. Реджина обняла Генри, прижала его к себе, и когда он убежал за своим рюкзаком в школу, она повернулась к Эмме. - Мы сможем? - спросила она, и в голосе её звучала неуверенность. Эмма подошла, обняла её и, глядя прямо в глаза, произнесла: - Мы уже справились. Остальное просто жизнь. А жизнь с тобой, это всё, что мне нужно. И когда солнце взошло над Сторибруком, озаряя каждый уголок города золотым светом, они стояли у окна, обнявшись, и смотрели на новый день. День, в котором не было ни проклятий, ни королей, ни королев. Были только они, две женщины, которые нашли друг друга в миллионе миров и никогда больше не потеряются.