Пепел мести.

Она снова почти не спала. Снова проворочалась до самого утра, кусая подушку и проклиная себя за то, что не может выкинуть из головы слова, написанные дерзким почерком. Этот чёртов ложный отчёт. Она перечитала его трижды. Или четыре. И каждый раз, когда её взгляд падал на строчку «я медленно вырисовывала её обнажённый образ», воображение услужливо подкидывало картинку такую яркую, такую живую, что Реджине казалось, она чувствует прикосновения Эммы на своей коже. Слышит её дыхание. Видит, как та смотрит на неё с той самой жадной, голодной нежностью. В итоге она сдалась. Сорвалась с постели, сбросила халат и встала под ледяной душ. Вода обжигала холодом, заставляя кожу покрываться мурашками, смывая с неё этот липкий, запретный жар. Она стояла, прижавшись лбом к кафельной плитке, и смотрела, как вода стекает по её телу, унося с собой остатки того наваждения, что чуть не затянуло её в пучину. Но даже ледяная вода не могла смыть то, что горело внутри. Утром её разбудил не будильник. И не запах кофе. А чей-то тихий, робкий голос, который прозвучал так неожиданно, что Реджина вздрогнула и распахнула глаза. - Мам. Ты в порядке? Генри стоял на пороге её спальни, ещё сонный, в пижаме с супергероями, и смотрел на неё с тревогой. В его глазах было что-то новое, беспокойство. За неё. Он впервые не ждал, что его разбудят, он сам проснулся, сам пришёл проверить, почему она не спустилась. Реджина резко села, чувствуя, как комната плывёт перед глазами. Она взглянула на часы и сердце ухнуло куда-то вниз. Она проспала. Проспала всё, будильник, завтрак, время собирать Генри в школу. Её идеальный, выверенный по минутам день развалился на части с самого утра. - Да, - выдавила она, проведя рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. - Всё хорошо. Иди собирайся, Генри. Я скоро спущусь. Генри задержался на мгновение, будто хотел что-то добавить, но лишь кивнул и скрылся за дверью, оставляя Реджину одну в тусклом утреннем свете. Она откинулась на подушку и уставилась в потолок, чувствуя, как пустота внутри неё сталкивается с мыслями об Эмме. Она не знала, что делать с этим. Не знала, как жить дальше, когда каждое утро начинается с этой женщины, когда каждый сон заканчивается её именем, когда каждое прикосновение, даже воображаемое, оставляет на душе шрамы, которые не заживают. Утро в мэрии было холодным и деловым. В большом зале заседаний собрался городской совет: чопорные мужчины в костюмах, несколько женщин с блокнотами, и, конечно, Эмма Свон, которая сидела в кресле шерифа, закинув ногу на ногу, с видом человека, который знает что-то, чего не знают остальные. Она лениво крутила ручку в пальцах и поглядывала на пустое кресло мэра. Дверь открылась с опозданием на пятнадцать минут. Реджина влетела в зал, и все головы повернулись в её сторону. Она была не собранна, впервые за все годы работы. Её волосы, обычно уложенные в безупречный пучок, были небрежно собраны, и несколько прядей выбились и касались шеи. Костюм, всё тот же идеальный чёрный, но пиджак слегка помят, а воротник блузки чуть съехал, будто она накидывала его второпях. Под глазами залегли тени, выдавая бессонную ночь, а губы, лишённые привычной твёрдой линии, чуть подрагивали. Она явно не спала. Или спала, но слишком мало. - Мэр, мы уже начали, - сухо заметил один из членов совета, поднимая бровь. - Я вижу, - ответила Реджина, стараясь говорить ровно, но голос чуть дрогнул, когда она встретилась взглядом с Эммой. Та сидела, откинувшись на спинку стула, и на её губах играла медленная, понимающая улыбка. Она не сказала ни слова, но её глаза кричали: «Я знаю. Ты читала. Ты всё прочитала, и это не дало тебе уснуть». Реджина почувствовала, как щёки начинают гореть. Она быстро опустилась на своё место, разложила перед собой бумаги, но слова перед глазами расплывались. Она чувствовала на себе взгляд Эммы, тот самый, жадный, голодный, раздевающий, который она уже видела этой ночью на пороге. Эмма не сводила с неё глаз, когда совет начал обсуждать повестку. Она не слушала, она наблюдала. И Реджина чувствовала себя под микроскопом, под прицелом этих зелёных глаз, которые видели её насквозь. - Итак, по вопросу бюджета на патрулирование, - проговорил председатель, - у нас есть предложение от шерифа Свон. Эмма медленно, с явным наслаждением, подалась вперёд, опираясь локтями о стол. Её взгляд был прикован к Реджине. - Да, - сказала она, и её голос прозвучал мягко, почти мурлыкающе. - Я предлагаю увеличить ночные патрули. Город стал слишком... беспокойным по ночам. Слишком много одиноких женщин гуляет без сна. Им нужна защита. Она сделала паузу, и Реджина поняла, это было обращено к ней. Только к ней. - А ещё, - продолжила Эмма, наклоняя голову и играя ручкой, - я заметила, что в последнее время наша мэр выглядит уставшей. Может быть, ей тоже нужна защита? В зале повисла тишина. Члены совета переглянулись, не понимая, что это, шутка или скрытая угроза. Но Реджина знала. Она сжала ручку так сильно, что костяшки побелели, и подняла глаза на Эмму. - Шериф Свон, - произнесла она тихо, но отчётливо, - я уверена, что моя личная жизнь не относится к повестке дня. - О, я говорю не о личной жизни, - Эмма улыбнулась, и в её улыбке было столько наглости, столько сладкой провокации, что у Реджины перехватило дыхание. - Я говорю о вашем здоровье. Вы выглядите так, будто не спали. Будто вас что-то тревожит. Какие-то... отчёты, может быть? Она выделила последнее слово с особым значением, и Реджина почувствовала, как жар разливается по груди. Она вспомнила ту папку, те строчки, те слова, которые не давали ей уснуть. Она вспомнила, как перечитывала их снова и снова, как её пальцы дрожали, как сердце колотилось, когда она представляла. - Я в порядке, - выдавила Реджина, стараясь не смотреть в глаза Эммы. - Давайте вернёмся к делу. Но Эмма не собиралась останавливаться. Она откинулась на спинку стула и, не сводя взгляда с Реджины, лениво облизнула губы. Это было так неприлично, так открыто, что Реджина почувствовала, как влага выступает на лбу. - Может быть, после заседания, мэр, - продолжила Эмма, и голос её стал ещё мягче, почти шёпотом, - вам стоит выпить чего-нибудь успокаивающего. Или... почитать что-нибудь лёгкое. Например, отчёты. Я могу принести вам ещё парочку. В зале повисла напряжённая тишина. Кто-то кашлянул, кто-то покосился на Реджину, ожидая её реакции. Реджина подняла глаза, и в них вспыхнул огонь, смесь ярости, смущения и того самого, запретного, что она пыталась скрыть. - Шериф, - сказала она, и голос её прозвучал как хрустальный звон, - если вы закончили с вашими... рекомендациями, может быть, мы перейдём к настоящим вопросам? Эмма пожала плечами, но улыбка её стала шире. Она знала: она задела нужную струну. Она видела, как покраснели щёки Реджины, как её дыхание стало чуть глубже, как её пальцы дрожат над бумагами. Она знала, что её слова попали в цель. Что эта женщина, закованная в лёд, уже начинает плавиться только для неё. Всю оставшуюся часть заседания Реджина не могла сосредоточиться. Она подписывала бумаги, кивала, что-то говорила, но всё её внимание было приковано к светлой шевелюре, к облизанным губам, к той наглой, почти неприличной улыбке, которая обещала продолжение. И когда заседание наконец закончилось, Реджина схватила свои бумаги и почти выбежала из зала. Но в коридоре её нагнал голос: - Мэр. Она обернулась. Эмма стояла в проёме, прислонившись плечом к косяку, и держала в руках папку. - Вы забыли вот это, - она протянула её Реджине, и та, автоматически взяв, почувствовала, что папка была тёплой, будто её держали у груди. - Это новый отчёт. Настоящий. Можете проверить. Реджина сидела за столом, уткнувшись в цифры, но они плясали перед глазами, словно издеваясь. Бюджет не сходился. Снова. Куда ушли деньги, выделенные на ремонт парка и моста? Она пересчитывала в сотый раз, но ошибка упрямо пряталась, ускользая, как та правда, которую она так боялась себе признать. Она провела ладонью по лицу, чувствуя, как пульс стучит в висках. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, а мысли то и дело сворачивали в сторону того, о чём ей не стоило думать. Об Эмме. О её улыбке. О том, как та смотрела на неё на совете, открыто, нагло, почти неприлично. Реджина сжала ручку, пытаясь сосредоточиться. И тут дверь распахнулась без стука. - Дверь существует не для того, чтобы в неё входить, шериф? - не поднимая головы, произнесла Реджина усталым голосом. Но, подняв глаза, замерла. Эмма стояла в проёме с двумя пластиковыми контейнерами в руках. От них поднимался пар, и в воздухе поплыл аппетитный запах чего-то горячего, сытного, домашнего. Она улыбалась, той самой улыбкой, которая выводила Реджину из себя и одновременно заставляла сердце биться быстрее. Реджина закатила глаза и откинулась на спинку кресла, скрестив руки на груди. - Вам бы пообедать, мэр, - сказала Эмма, ставя контейнеры на край стола прямо поверх бумаг. - Слишком вы бледная. И руки дрожат. Съешьте что-нибудь, пока не упали в обморок. - Я не голодна, - холодно отрезала Реджина, но её желудок предательски издал тихий звук, и она едва заметно покраснела. Эмма, конечно, услышала. Её улыбка стала шире. - Конечно, не голодны. Вы вообще не едите, когда нервничаете. А вы нервничаете, - она присела на край стола, совсем рядом с Реджиной, и наклонилась, заглядывая ей в глаза. - Я видела, как вы считали бюджет. Там ошибка в графе «ремонт моста», кстати. Вы перепутали цифры. Она протянула руку и, не спрашивая разрешения, взяла ручку Реджины, поправила цифру, которую та пересчитывала уже десять раз. - Я проверяла. Вы забыли добавить смету за материалы. Там не хватало одной строчки. Реджина смотрела на неё с удивлением, смешанным с раздражением. Эмма не просто флиртовала, она помогала. И это было ещё более сбивающим с толку. - Откуда ты знаешь, что там не хватает? - спросила Реджина, прищурившись. Эмма пожала плечами, но глаза её блеснули хитростью. - Я шериф. Я умею искать ошибки. И, между прочим, умею заботиться о людях. - она пододвинула контейнер ближе. - Это суп. Тёплый. И хлеб. Ешьте. Реджина открыла рот, чтобы возразить, но Эмма уже встала, поправила свою красную куртку и направилась к двери. - Я не прошу вас благодарить, - бросила она через плечо. - Я просто хочу, чтобы вы не упали в обморок. А то кто будет подписывать мои отчёты? - она подмигнула и исчезла за дверью, оставив после себя запах цветов и жар, который разливался по кабинету. Реджина посмотрела на суп. Пар всё ещё вился над поверхностью, и в груди что-то сжалось. Она взяла ложку, сделала глоток, и почувствовала, как тепло разливается по телу, согревая не только желудок, но и ту её часть, что так долго была замёрзшей. Она не знала, как называть то, что делает Эмма флирт, забота или провокация. Но она знала одно: каждый раз, когда эта женщина уходит, в кабинете становится холоднее. И каждый раз Реджина ловит себя на мысли, что ждёт её возвращения. Вечер опустился на Сторибрук, как бархатное покрывало, укрывая город в полумраке и тишине. В мэрии было пусто, секретарша ушла, коридоры опустели, и только в кабинете мэра горел свет, пробиваясь сквозь жалюзи на тёмную улицу. Реджина сидела за столом, уставшая, растерянная, всё ещё переваривая события дня. Она не могла сосредоточиться на документах. Мысли разбегались, возвращаясь к обеду, который принесла Эмма, к её прикосновению, к её наглым, дразнящим словам. Она провела рукой по волосам и вздохнула, чувствуя, как внутри разливается тревожное тепло. И тут дверь открылась. Эмма вошла без стука, как всегда, но на этот раз в её движениях было что-то иное. Она медленно закрыла за собой дверь, щёлкнула замком, и Реджина услышала, как ключ повернулся в замочной скважине. Сердце пропустило удар. - Шериф Свон, - начала Реджина, но голос её сорвался, когда Эмма подошла ближе, неся с собой запах духов и морозного воздуха. Эмма не сказала ни слова. Она подошла к столу, оперлась на него ладонями, наклонилась вперёд, и её зелёные глаза впились в глаза Реджины. В них горел огонь, тот самый, запретный, голодный, который Реджина видела прошлой ночью. - Ты весь день избегала меня, - прошептала Эмма, и голос её был низким, хриплым. - Ты думала, я не замечу? Ты не смотрела на меня на совете. Ты не сказала спасибо за обед. Ты пряталась за цифрами. - Я работала, - ответила Реджина, но её голос дрогнул. Она попыталась отодвинуться, но кресло упёрлось в стену. - Ты работала? - Эмма усмехнулась, и её рука скользнула по столу, сметая бумаги в сторону. Она наклонилась ещё ближе, и её лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Реджины. - Ты не работала. Ты думала обо мне. Я знаю это. Я чувствую это. - Ты ничего не чувствуешь, - выдохнула Реджина, но голос её предательски дрожал. - Ошибаешься, - прошептала Эмма, и её пальцы легли на подбородок Реджины, приподнимая её лицо. - Я чувствую всё. Твоё дыхание. Твой пульс. Твой страх. И твоё желание. Всю тебя. Она притянула Реджину к себе и поцеловала. Это был не лёгкий, нежный поцелуй. Это был поцелуй, который ждали вечность, поцелуй, в котором смешались годы вражды, обиды, страсти и того, чему они обе боялись дать имя. Тоски. Губы Эммы были горячими, требовательными, и Реджина почувствовала, как её собственное тело отвечает на этот зов, как руки сами тянутся к белым волосам, как она притягивает Эмму к себе, прижимаясь к её телу всем своим существом. Поцелуй углубился, и мир вокруг них рухнул. Внезапно воздух вокруг них зазвенел, как разбитое стекло. Реджина почувствовала, как магия Сторибрука, старая и тёмная, закручивается вокруг них, как вихрь, и с треском лопается, освобождая вековые узы. Эмма отстранилась на мгновение, её глаза расширились, но в них не было страха, только изумление. - Что это было? - прошептала она, но Реджина уже не слышала её. Воспоминания обрушились на неё лавиной. Она увидела Голда, его хищную улыбку, его голос, который шептал ей. Она вспомнила, как плакала, когда произносила те страшные слова, как её сердце разрывалось от боли, потому что она любила эту девушку больше жизни, но Голд забрал у неё выбор. - Он заставил меня, - прошептала Реджина, и из глаз её полились слёзы. - Голд. Он угрожал убить тебя. Я должна была... Эмма смотрела на неё, не понимая, но её руки не отпускали. Реджина стояла перед ней, дрожащая, с глазами, полными слёз и надежды, и её пальцы всё ещё касались лица Эммы, будто боялись, что та исчезнет. - Я не понимаю, о чём ты говоришь, - повторила Эмма, но в голосе её уже не было прежней уверенности. Где-то внутри, в глубине её существа, что-то шевелилось, пробивалось сквозь годы забытья, как росток сквозь асфальт. И тут душесвязь между ними натянулась до предела. Она не была просто магической нитью, она была канатом, сплетённым из всех их жизней, всех моментов, всех невысказанных слов. Она натянулась так сильно, что воздух вокруг них зазвенел, и Реджина почувствовала, как её тело само тянется к Эмме, как её ноги подкашиваются, готовая упасть. Но Эмма не дала ей упасть. Её руки, сильные и уверенные, подхватили Реджину, прижали к себе, и она усадила её прямо на холодную поверхность стола мэра. Бумаги разлетелись в стороны, ручка упала на пол, но они не заметили этого. - Ты хочешь вспомнить? - прошептала Реджина, и в голосе её звучала нежность и одновременно животная страсть. - Тогда я заставлю тебя вспомнить. Эмма стянула пиджак с плеч Реджины, и её губы припали к ключице, к шее, к тому месту, где бился пульс. С каждым поцелуем, с каждым прикосновением воспоминания въедались в её голову, как острые осколки. Она целовала Реджину так, будто делала это тысячу раз, и её тело знало каждый изгиб, каждую родинку, каждое место, где нужно задержаться, чтобы услышать этот сдавленный стон. Эмма подняла глаза на Реджину и замерла. Этот взгляд. Полный желания, мольбы, любви и боли. Она видела его раньше. - Что? - выдохнула Эмма, чувствуя, как реальность трещит по швам. - Что происходит? Она не ждала ответа. Она стянула с Реджины всю лишнюю одежду, и когда обнажённое тело мэра оказалось перед ней, она почувствовала, как память прорывается сквозь туман. Она уже видела это тело. Она знала каждую его линию, каждый изгиб, каждый шрам, оставленную временем. Она принялась целовать её, жадно, почти безумно, словно хотела впитать в себя каждую частицу этой женщины. И с каждым поцелуем, с каждым касанием губ, память подкидывала ей образы: их первую ночь в королевском замке, когда они обе упали в постель, смеясь и плача одновременно. Их утренние разговоры, где Эмма смотрела на неё с восхищением. Их расставание, когда Реджина была в её объятиях, и поклялась ее найти, а потом растворилась в поцелуе. - Ед-зи-на, - прошептала Эмма, выдыхая имя, как священный текст. - Сказку, - отозвался ее маленький образ. И тогда Эмма вспомнила. Вспомнила, как смотрела на Реджину всю свою жизнь с восхищением, с обожанием, с той детской верой в чудо, которую никто не мог у неё отнять. Вспомнила, как мать шептала ей: «Она враг, она злая королева», но её сердце кричало: «Нет, она моя, она моя, она моя». - Реджина... - прошептала Эмма ей в плечо, и голос её сорвался на рыдание. Она не могла больше сдерживаться. Она скользнула губами ниже, между ног Реджины, туда, где жар и влага ждали её прикосновения. И когда Эмма коснулась её губами, Реджина выгнулась дугой, из её груди вырвался звук, не стон, не рык, а нечто среднее, первобытное, то, что она сдерживала годами. Этот звук разнёсся по кабинету, заглушая треск бумаг и тиканье часов. - Эмма... - простонала Реджина, вплетая пальцы в светлые волосы, притягивая её к себе, чувствуя, как мир исчезает, как остаются только они, только это прикосновение, только этот момент, который они ждали так долго, что он стал вечностью. Эмма чувствовала, как её собственная память возвращается с каждым движением языка, с каждым стоном, который срывался с губ Реджины. Она вспоминала, как впервые коснулась её, как впервые услышала этот звук, как впервые поняла, она любит эту женщину больше жизни. И когда Реджина кончила, выкрикивая её имя, Эмма поднялась, прижалась к ней, чувствуя, как дрожит её тело, и прошептала: - Я помню, Реджина. Я помню всё, моя королева. Они стояли, обнявшись, посреди разбросанных бумаг и тишины, и чувствовали, как мир за окном начинает вращаться снова медленно, осторожно, давая им время на то, чтобы дышать, чтобы быть, чтобы просто быть вместе.