Горячая соперница

***

От лица Лисы

Прошло шесть дней с тех пор, как я в последний раз видела Дженни. Почти 144 мучительных часа. Я знаю это, потому что отсчитала каждый из них, пока они проходили, как наркоман, отчаянно жаждущий дозы. Каждое утро я просыпаюсь и первым делом проверяю телефон — нет ли сообщения от неё. Каждый вечер я засыпаю, глядя на пустую половину кровати. Шесть дней. Шесть дней без её смеха, её улыбки, её сладких изгибов. Прошло ещё больше времени с тех пор, как я в последний раз целовала её, но я не могу думать об этом, потому что если я подумаю об этом, я, возможно, просто сойду с ума. Я и так на грани. Я оглядываю кабинет Джексона. После всех этих месяцев он всё ещё чувствуется как его кабинет, а не мой, что должно было мне кое-что сказать. Я никогда не была создана для этой работы. Я не генеральный директор. Я художник, строитель. Мне нравится работать руками. Мне нравятся углы, измерения и текстура дерева, а не проблемы с доставкой и дистрибуцией. Не расхаживание на грёбаных сборах средств. Не притворство, что я та, кем не являюсь. Я подхожу к окну и смотрю вниз на улицу. Обычно этот вид на город успокаивает меня, но не сегодня. Сегодня он просто напоминает мне о том, как далеко я от всего, что люблю. От мастерской. От дерева. От неё. Последние шесть дней были как туман. Ничто не кажется настоящим. Всё кажется серым, будто из моей жизни выкачали цвет. Я просыпаюсь, иду на работу, отвечаю на письма, возвращаюсь домой — и всё это на автопилоте, пока моё сердце где-то в другом месте. Дженни — это цвет. Дженни с каштаново-рыжими волосами и её платьями драгоценных оттенков. Дженни с кучками ярких тканей вокруг неё, когда она шьёт за моим столом в мастерской. Без неё всё стало чёрно-белым. Без неё я стала чёрно-белой. Она напевает, когда шьёт. Мне потребовалось время, чтобы заметить это, потому что вокруг много шума — швейная машинка, электроинструменты, — но время от времени становилось тихо, и я слышала несколько тактов. Какую-то старую песню, которую я не узнавала, но которая стала саундтреком моих выходных. Я даже не думаю, что она замечала это, потому что каждый раз, когда я смотрела на неё, она была глубоко сосредоточена, вставляя булавки в кусок ткани, высунув язык между губ самым очаровательным образом. Я часто просто останавливалась и смотрела на неё. Просто стояла там с рубанком в руке и пялилась, как подросток. Она ни разу не заметила. Теперь я больше никогда этого не увижу. Никогда не услышу её фальшивое напевание, пока она работает через мастерскую от меня. Никогда не увижу, как она высовывает язык, когда сосредоточена. Никогда не почувствую, как она кладёт голову мне на плечо после долгого дня и говорит: «Я устала, Лиса. Понеси меня в дом». Эта мысль разрывает меня изнутри. Я не просто скучаю по ней. Я горюю. Я горюю по тому, что у нас было, и по тому, что мы могли бы иметь. Я провожу руками по волосам и пытаюсь отдышаться от тошнотворного чувства, которое грозит согнуть меня пополам. Это как морская болезнь, только она не проходит, сколько бы я ни смотрела на горизонт. Это к лучшему. Для нас обеих. Я повторяю это себе, как мантру. Я пыталась верить в это последние шесть дней. Но правда в том, что я не верю. Я не верю, что быть вдали от неё — это к лучшему. Я не верю, что «профессионализм» стоит этой боли. Я не верю, что компания важнее, чем она. Я заставляю себя вернуться к столу — столу Джексона — и открыть ноутбук. Даже если я чувствую себя дерьмово, у меня ещё есть работа. Работа — это единственное, что держит меня на плаву. Единственное, что не даёт мне сесть в машину и поехать к ней домой. Я быстро просматриваю электронные письма, но ничего срочного нет. Джексон в последнее время общается с Джорджем Шапиро напрямую, что после моей вспышки на днях, вероятно, к лучшему. Я всё равно не смогла бы смотреть на этого моржа, не представляя, как сворачиваю ему шею. К сожалению, Джексон, похоже, вообще не разговаривает со мной сейчас. После нашего звонка на днях он прислал мне одно короткое письмо, в котором сказал, что возьмёт работу над IPO на себя. С тех пор — тишина. Радио-молчание. Я пишу ему, спрашиваю, как дела, нужна ли помощь — ничего. Как будто я стала невидимкой. Мне не стоит удивляться, что он зол. Он доверил мне управление, а вместо этого я умудрилась всё испортить. Знание того, что он злится на меня, почти — почти — так же плохо, как знание того, что я больше никогда не увижу Дженни. Это также, осознаю я, то, что я ещё могу попытаться исправить. С Дженни, возможно, всё кончено. Но с Джексоном — нет. Я не позволю этому случиться. Я смотрю на время на компьютере — почти четыре часа. Быть генеральным директором может и невесёлая работа, но по крайней мере у неё есть преимущество — можно уйти, когда хочешь. Я захлопываю ноутбук и выхожу. Я больше не могу сидеть в этом кабинете. Он душит меня. Лотти всё ещё сидит за своим столом, печатая. Она печатает так быстро, что я удивляюсь, как клавиатура не дымится. Лотти — чудо. Лотти — единственное, что удерживает этот офис от полного хаоса. — Я ухожу на сегодня, — говорю я ей. Она поднимает голову и тепло улыбается. — Всего хорошего, Лиса. Лотти — единственный человек на планете, который не донимал меня с тех пор, как вышло фото с Дженни. Более того, после того как Джордж Шапиро вылетел из моего кабинета в тот день, она вышла из-за стола и крепко, молча обняла меня. Я стояла там, ошеломлённая, пока она просто держала меня. Это было совсем не в характере Лотти, и я знала, что это значит — она понимала так же хорошо, как и я, насколько сильно я облажалась. И она всё равно была на моей стороне. — Джексон получил финальный проспект сегодня, — говорит она, возвращаясь к компьютеру. Я вижу, она пытается говорить небрежно. Но я знаю Лотти. Она никогда не говорит что-то просто так. Я останавливаюсь. — Да? Как он выглядит? Она пожимает плечами, всё ещё не поднимая глаз. — Тебе придётся спросить у него. Я не видела. Я знаю только потому, что он просил меня организовать звонок с юристами, чтобы обсудить следующие шаги. — Понятно. Теперь он даже не приглашает меня на встречи. Если бы не Лотти, я бы понятия не имела, что здесь происходит. Мне действительно нужно это исправить... прямо сейчас. Пока между нами не выросла стена, которую уже не сломать. — Спасибо, Лотти. Хорошего вечера. — И тебе, Лиса.

***

Я добираюсь до пентхауса Джексона и Джису чуть позже. Как всегда, дверь открывает Джису. На этот раз она держит Либби на бедре, а на плечо накинуто маленькое полотенце. От неё пахнет чем-то сладким — наверное, детским печеньем. — Лиса! Привет! — Её лицо загорается, как только она видит меня, и она обнимает меня одной рукой. Я чувствую запах детской присыпки и сладких конфет. — Привет, Чу. — Джексон дома? Она кивает. — Он в кабинете. — Она почти незаметно закатывает глаза. — Как и всегда в последнее время. Меня захлёстывает волна вины. Он всегда в кабинете, потому что чувствует, что должен там быть. Потому что он больше не доверяет мне. Потому что я заставила его вернуться к работе раньше, чем он планировал. — Не против, если я пройду? — спрашиваю я, и она качает головой. — Конечно. Только... — она кладёт руку на моё плечо, — будь помягче с ним, ладно? Он переживает. За компанию, за тебя, за всё. Я киваю. Я целую Либби в макушку и направляюсь по коридору к кабинету Джексона. Дверь закрыта, и я коротко стучу. — Да, дорогая? Я открываю дверь. — Это я, дорогой. Джексон поднимает взгляд, и его лицо мгновенно становится жёстким. Всего за секунду. Как будто он нажимает кнопку «режим брата». — О. Что? Ну, это должно быть весело. Можно сразу перейти к делу. — Я пришла извиниться. Джексон ничего не говорит. Он убирает руки с клавиатуры и обхватывает хрустальный стакан, стоящий рядом с ним. Он наполнен янтарной жидкостью — виски, полагаю. Я оглядываю комнату и замечаю бутылку на маленьком круглом столике перед книжным шкафом. В отличие от остального дома Джексона и Джису — светлого, открытого и современного — кабинет Джека выглядит как смесь картины эпохи Возрождения и охотничьего домика. Тёмные деревянные книжные шкафы выстроены вдоль стены, а два клетчатых кресла обрамляют маленький столик с графином виски. Его стол — тот самый, который я сделала ему много лет назад на его тридцатилетие. Это массивная штука из красного дерева, которая выглядит старомодно, но имеет множество удобных встроенных органайзеров для проводов. Я не вижу их отсюда, но знаю, что если бы я обошла стол и встала рядом с Джеком, я бы увидела изящные железные ручки ящиков, которые я искала по антикварным магазинам целый месяц. Я помню, как он открыл этот подарок. Как его глаза заблестели. Как он сказал: «Чёрт, Лиса, это лучшее, что ты когда-либо делала». — Можно? — спрашиваю я, указывая на виски. Джексон пожимает плечами. — Конечно. Я прохожу через комнату, достаю стакан из шкафчика и наливаю себе в пару пальцев. Я делаю глоток и сажусь в кресло напротив него. Виски обжигает горло, но это приятное чувство. Хоть что-то приятное в этом дне. Некоторое время мы молчим, затем я наконец ставлю стакан на стол. Я делаю глубокий вдох и кладу руки на бёдра, словно готовясь к прыжку с обрыва. — Прости. Джексон просто поднимает брови. Ни слова. Только эти чёртовы брови. — Я знаю, что облажалась. Серьёзно облажалась. Скажи мне, что мне сделать, чтобы это исправить, и я сделаю. Джексон отпивает из своего стакана. Он не сводит с меня глаз. Его лицо не двигается ни на дюйм. Я прихожу сюда, извиняюсь, а он даже не удосуживается признать мои извинения. Я знаю, что он зол. Но теперь я тоже зла. Старая добрая семейная динамика Манобанов. — Знаешь, в чём твоя проблема, Джек? Он откидывается назад с недоверчивой улыбкой на лице. — Нет, Лиса. Я не знаю, в чём моя проблема. Просвети меня. — Ты не даёшь людям ошибаться. Он закатывает глаза. — Это смешно, Лиса. — Да? Посмотри, что случилось с Лукасом. Тебе потребовалось десять лет, чтобы простить его за глупость, которую он сделал в двадцать лет. Это заставляет его замолчать. Лукас был младшим из нас троих, и когда мы с Джексоном только начинали Loft Barn, Джексон нанял его менеджером по работе с клиентами. Лукас облажался — кстати, довольно серьёзно, — и Джексон уволил его. Но хуже увольнения было то, что он практически вычеркнул парня из своей жизни. Лукас переехал в Нью-Йорк, и мы почти не видели его — по крайней мере, до тех пор, пока он не вернулся на свадьбу Джексона прошлым летом, и они с Джексоном помирились. Десять лет. Десять лет молчания из-за одной ошибки. Мне не хочется говорить это, но я боюсь, что Джексон попытается вытолкнуть меня так же. Я ни за что не позволю этому случиться. Я не потеряю брата. Не снова. Джексон откидывается на спинку стула. — Ну, может, людям стоит перестать проёбываться, — говорит он наконец. — Тогда мне не придётся их за что-то прощать. Я фыркаю. — Мне бы не стоило тебе напоминать — помнишь, когда Джису работала на тебя? Я когда-нибудь говорила тебе держать себя в руках? Говорила, что ты всё портишь? — Это было другое, — говорит он. — Я был в неё влюблён. Это не был просто случайный перепих. Это было серьёзно. — Да. Ну. Джексон резко поднимает голову. Его глаза сужаются. Я вижу, как в его голове складывается пазл. — Что ты хочешь сказать, Лиса? Я не отвечаю сразу. Я смотрю в свой стакан. На янтарную жидкость, которая дрожит в моей руке. — Ничего, — говорю я наконец. Джексон снова замолкает. Он делает ещё глоток виски, осушая стакан, и медленно ставит его обратно на стол. Затем поднимает на меня взгляд. Его глаза больше не жёсткие. Они... любопытные. — Ты любишь её, да? Я сжимаю руку вокруг своего стакана. Я не могу смотреть на него. Я смотрю на стол, который я сделала. На ручки, которые я искала целый месяц. — Я не знаю, — бормочу я. — Лиса. Ты любишь её, да? — повторяет он. Его голос мягче. Почти нежный. Я сжимаю стакан так сильно, что боюсь, он разлетится на куски в моей руке. Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. Я чувствую, как что-то внутри меня ломается. Что-то, что я держала запертым последние шесть дней. — Да. Я люблю её. Я... — Я падаю на спинку стула в изнеможении. — Я так чёртовски сильно её люблю, мужик. И я всё испортила. Я назвала её ошибкой. При всех. При репортёрах. Я назвала то, что между нами было, досадной ошибкой в суждениях. А теперь она даже не смотрит на меня. Джексон вздыхает. Затем он отодвигает стул и встаёт. Я смотрю на него, гадая, что, чёрт возьми, он делает, но он подходит к двери и распахивает её. Он серьёзно собирается уйти от меня? Сейчас? — Джек... — начинаю я, но затем он кричит в коридор. — Джису! Подойди сюда, пожалуйста, дорогая? Он смотрит на меня и мягко качает головой. На его лице выражение, которое я не узнаю. Это почти похоже на... жалость. Или, может быть, сочувствие. Через минуту в дверях появляется Джису. Она всё ещё держит Либби, которая обсасывает свой маленький слюнявый кулачок. — Что случилось? Джексон указывает на меня. Как на экспонат в музее. — Она влюблена в неё. Лицо Джису расплывается в улыбке. Она сияет так, будто я только что объявила, что выиграла в лотерею. — Я знала! — Она поворачивается обратно к двери. — Айрин! Заходи! Через секунду её сестра заезжает в комнату в инвалидной коляске. Она выглядит так, будто её только что оторвали от очень интересной книги. — Что происходит? — Лиса влюблена в Дженни. О, господи. Собралась вся грёбаная кавалерия. Сейчас ещё и соседи подтянутся. Айрин ухмыляется. Она смотрит на меня с торжеством, которое просто неприлично. — Я знала. Ты такая плохая лгунья, — говорит она мне. Я вскидываю руки в воздух. — Эй. В мою защиту, я не знала, что влюблена в неё, до недавних пор. Джису фыркает. — Ну, это делает тебя одной из вас. Мы все знали. Мы обсуждали это за ужином неделю назад. — Вы обсуждали мою личную жизнь за ужином? — Конечно, — говорит Айрин. — У нас больше нет своих личных жизней. У Джису ребёнок, а у меня — инвалидность. Ты — наш единственный источник развлечений. Я качаю головой, но не могу сдержать улыбку. Джексон слегка поднимает руку. — Я не знал. Джису смеётся. — Ладно, хорошо. Двое из вас. Для остальных это было чертовски очевидно. Ты смотрел на неё как на рождественский подарок, который боишься открыть. Я не могу не рассмеяться. Каким-то образом признание правды снимает с моих плеч огромный груз. Я больше не прячусь. Я больше не притворяюсь. Я люблю её, и весь мир может знать об этом. Кроме одного... — И что мне теперь делать, умники? Я была с ней полной сволочью. Я назвала её ошибкой. Перед камерами. Какой смысл осознавать, что я люблю её, если она не будет со мной разговаривать? Я пыталась пойти за ней после того мероприятия на днях, а вместо этого смотрела, как она уезжает на такси. Я стояла на ступенях отеля и смотрела, как исчезают задние огни. Я хотела бежать за ней. Хотела кричать её имя. Но я просто стояла там, как идиотка, и позволила ей уехать. И я не могу винить её. Я бы сделала то же самое на её месте. Я игнорировала её весь вечер, но только потому, что знала — если я подойду к ней ближе, я закончу тем, что поцелую её. И я не смогла бы остановиться на поцелуе. Я держалась подальше ради нас обеих. Или по крайней мере я думала, что так и делаю. Теперь я понимаю, что это была трусость. Я боялась. Боялась того, что чувствую. Боялась того, что могу потерять. Джису плюхается в одно из кресел с Либби на руках. — Ну, знаешь, Джек тоже был сволочью по отношению ко мне, когда мы встречались, и я всё равно простила его. — Эй! — перебивает Джексон, но Джису заставляет его замолчать, и мы все смеёмся. — Прости, дорогой, но ты действительно был. Ты уволил меня. Помнишь? — Она поворачивается ко мне. — Дело в том, что он искупил свою вину. Это не должно быть чем-то показным — ты просто должна убедить её, что ты искренна, что ты хочешь быть с ней и что ты поставишь её выше всей остальной херни в твоей жизни. Что ты будешь бороться за неё. Ей просто нужно знать, что всё остальное не имеет значения. — Кроме того, что некоторое всё же имеет значение, — указываю я. Я поворачиваюсь к Джексону. — Что мы будем делать с IPO? Ты думаешь, нам стоит выйти из него? Джексон качает головой. — Пока нет. Нам просто нужна большая победа — что-то, что оставит эту шумиху позади и заставит инвесторов сосредоточиться на чём-то позитивном. У меня есть пара идей. — Он смотрит на меня. — Но сначала ты должна всё исправить с Дженни. Это важнее. Мои плечи снова расслабляются. — Дай мне знать, если я могу что-то сделать, — говорю я Джексону. — Что угодно. Просто скажи. Он кивает. — Конечно. Дай мне немного подумать. Он звучит более позитивно, чем за последние недели, и слава богу. Может, потому что ему нравится снова быть тем, кто всё контролирует. И может, просто может, потому что я ещё не полностью всё для нас разрушила. Потому что он всё ещё верит в меня. Теперь я могу только молиться, что у нас с Дженни ещё есть шанс. --- Когда я добираюсь домой, почти десять. Джису уговорила меня остаться на ужин, а затем мы все выпили после того, как она уложила Либби спать. Я всё ещё не придумала, что делать с Дженни, но было приятно просто провести с ними время и не думать об этом пару часов. Но теперь, когда я снова дома, мои тревоги вернулись. Они всегда возвращаются. Они живут здесь, в этом пустом доме, где каждая комната помнит её. Я знаю, что не засну в ближайшее время, поэтому вместо того чтобы идти в дом, я направляюсь прямо в мастерскую. Это единственное место, которое меня по-настоящему расслабляет. Но теперь оно полно воспоминаний о Дженни. Большую часть времени, что я проводила здесь в последнее время, были выходные, и она всегда была со мной. Если я прислушаюсь, я почти слышу её напевание. Какой-то мотив, который я так и не узнала. Я бы отдала всё, чтобы услышать его снова. Я подхожу к маленькому офису, который отдала ей, и вижу её швейную машинку на столе. Её принадлежности разбросаны повсюду — катушки с нитками, шпульки, ножницы, сантиметры. Она оставила их здесь, как будто собиралась вернуться. Как будто это место всё ещё ждёт её. Я гордилась тем, что купила ей материалы в те первые выходные, но единственное, что я забыла сделать — это дать ей что-то, куда можно сложить все её вещи. Внезапно у меня появляется идея. Не просто идея — озарение. Способ показать ей, что я чувствую, без слов. Потому что слова — это не моё. Словами я называю её ошибкой перед камерами. Но дерево — дерево никогда не лжёт. Я выхватываю телефон из кармана пиджака и ищу шкатулки для шитья. Я сразу нахожу именно то, что ищу — многосекционная консольная шкатулка, идеально подходящая для хранения всех её мелких вещей. Я открываю несколько фотографий, чтобы лучше понять размеры и то, как крепятся ножки. Конструкция довольно сложная, но ничего, с чем я не справилась бы. Те, что я вижу в интернете, все выглядят простыми, но я знаю, что могу сделать что-то более красивое. Может, с контрастной инкрустацией на крышке, с более красивыми ручками... Я начинаю волноваться. Впервые за шесть дней я чувствую что-то, кроме боли. Я снимаю пиджак и бросаю его на верстак, не заботясь о том, что он покроется опилками. Я закатываю рукава рубашки — не хочу рисковать, чтобы они попали в циркулярную пилу. Ещё одна причина, почему официальная одежда чертовски переоценена. Я роюсь в своих запасах древесины и нахожу идеальный кусок почти сразу. Та самая выветренная фермерская древесина, над которой я ломала голову на днях. Я наконец знаю, что с ней делать. Моё волнение растёт. Пора за работу. Я провожу рукой по шершавой поверхности доски. В тусклом свете мастерской она отливает серебром. Эта древесина пережила бурю. Она стояла на ферме десятилетиями, видела дождь и солнце, мороз и жару. И она всё ещё здесь. Всё ещё крепкая. Всё ещё прекрасная. Как мы. Я надеюсь. Я верю. Я включаю свет над верстаком и беру карандаш. Я не делаю эскизов — я никогда не делаю. Я просто позволяю руке двигаться, позволяю дереву говорить. Оно всегда знает, чем хочет стать. И сегодня оно хочет стать подарком. Для неё.