Горячая соперница

***

От лица Дженни

Мои пальцы летают по клавиатуре, пока я разбираю электронные письма. Работа в последнее время была хорошим отвлечением. На самом деле, это единственное, что я нашла до сих пор, что отвлекает меня от мыслей о Лисе. Если я достаточно занята, если я достаточно устала, может быть, я смогу забыть. Может быть, я смогу перестать видеть её лицо каждый раз, когда закрываю глаза. Лиса. Боже, как я могла быть такой глупой? Я выстукиваю письмо нашему начальнику отдела дистрибуции, яростно барабаня по клавишам. Это просто уточнение по поводу встречи, которая была у нас сегодня, но по тому, как я молочу по клавишам, можно подумать, что я пишу гневный памфлет. Бедная клавиатура. Бедный отдел дистрибуции. Мысли о Лисе всё ещё крутятся в моей голове, только теперь они окрашены гневом. Гнев — это легче, чем боль. Гнев — это то, с чем я могу работать. Я была права с самого начала — связываться с ней было плохой идеей, но она толкала меня к этому на каждом шагу. Ну, ладно, меня не всегда нужно было так уж сильно уговаривать, но всё же. Она была милой, смешной, обаятельной и чертовски сексуальной, даже когда я не хотела, чтобы она такой была. И каким-то образом, по пути, она заставила меня влюбиться... Нет. Нет смысла даже думать об этом. Лиса ставит работу на первое место, и я тоже буду. Расставание было правильным решением для нас обеих. Мне не нужно было это отвлечение, и, очевидно, именно таким отвлечением была Лиса. Всё ещё является, видимо. Даже сейчас, когда я печатаю письмо о логистике, она занимает восемьдесят процентов моих мыслей. Я отправляю ещё одно письмо, как вдруг слышу мягкий стук в дверь. Я потираю виски. Должно быть, Рич. Я не видела его пару дней, и, честно говоря, я удивлена, что он не пришёл читать мне нотации о том, как безответственно и плохо для бизнеса спать с кем-то из Loft Barn. Это как раз то, что он, кажется, делал бы с огромным удовольствием. Смакуя каждое слово. — Войдите, — говорю я, пытаясь настроиться. Но когда дверь открывается, это всего лишь Гитика. — Привет, — говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Приятно видеть дружеское лицо. Гитика улыбается, но её улыбка выглядит такой же натянутой, как и моя. Я замечаю, что её глаза покраснели. Она плакала. Гитика никогда не плачет. По крайней мере, не на работе. — Что случилось? Она качает головой. — Я просто пришла сказать... ну, сказать, какой честью для меня было работать на тебя. — Работать на меня? Что ты имеешь в виду? Мой разум уже лихорадочно работает. Рич не может уволить меня, как бы зол он ни был. Папа оставил меня руководить компанией, и хотя я полагалась на советы Рича, в конечном счёте я всё ещё та, кто здесь главная. По крайней мере, так должно быть. Гитика всё ещё стоит в дверях. Я указываю на стул напротив моего стола. Она тихо подходит, колеблется, а затем падает на стул. Она двигается так, будто весь мир давит ей на плечи. — Что происходит? — спрашиваю я снова. — Так как пятница — мой последний день, я позабочусь о том, чтобы подготовить отчёт по всем незавершённым делам, — говорит она наконец. Её губа дрожит, и я вижу, что она на грани слёз. Пятница? Эта пятница? Через три дня? Я пододвигаю к ней коробку салфеток. — Спасибо, но... прости, я понятия не имела, что ты уходишь, — говорю я, пока она промокает глаза. Мои слова звучат жалко даже для меня. Я должна была знать. Я генеральный директор. Я должна была знать. Гитика всё ещё качает головой, не глядя на меня. — Ты нашла новую работу? — пытаюсь я. Теперь она поднимает на меня взгляд, удивлённая. Нет, не удивлённая. Шокированная. — Меня уволили, — говорит она, будто это должно быть очевидно. — Что? — Я думала, ты знаешь. Она смотрит на меня, и хотя она ничего не говорит, её мысли предельно ясны: я генеральный директор — я должна была знать об увольнениях. Это моя работа. Это моя ответственность. И я провалила её. — Кто сказал тебе, что тебя увольняют? — спрашиваю я, пытаясь сохранять спокойствие. — И когда это случилось? — Сегодня утром, — говорит она. — Меня вызвали в отдел кадров. Бонни была очень добра, но... — Она пожимает плечами. Доброта не спасает, когда тебя увольняют. — Бонни говорила с тобой? Бонни — директор по персоналу, и она всегда казалась мне справедливым и добросовестным человеком, и уж точно не из тех, кто делает что-то подобное сгоряча. Она не стала бы издавать приказы об увольнениях, не получив указаний откуда-то. А если она получает их не от меня, есть только один человек, который мог отдать такой приказ. Рич. Гнев закипает в моей крови. Я не могу поверить, что он пошёл за моей спиной и сделал что-то подобное. Хотя... могу. Могу поверить. Просто не хотела видеть. Гитика всё ещё промокает глаза. Я хочу сказать что-то, чтобы утешить её, но я не хочу давать обещаний, пока не выясню, что происходит. Но я не могу просто позволить ей сидеть здесь и думать, что я позволила её уволить. Что я подписала приказ об этом. — Я разберусь с этим, — обещаю я. Я уже встаю, оправляю своё рубиново-красное платье-футляр и надеваю боевое лицо. Красный — цвет силы. Красный — цвет крови. Красный — цвет «не связывайся со мной сегодня». Я кладу руку на плечо Гитики и сжимаю его, когда мы вместе выходим из моего кабинета. — Обещаю, я сейчас же разберусь в этом. Она возвращается к своему столу, а я направляюсь в коридор, чтобы найти Рича. Я сразу вижу Сашу, сидящую за своим столом и щёлкающую по клавиатуре. Я готовлюсь к очередному раунду «Бинго с бесполезной помощницей». — Здравствуй, Саша, — говорю я сладким голосом. — Рич здесь? — Нет, — говорит она, не поднимая глаз. — Не знаешь, когда он вернётся? — Нет. — Пожалуйста, попроси его позвонить мне, как только он появится. Это срочно. Она моргает. Я сдерживаю крик. Когда-нибудь я напишу книгу об этой женщине. Я возвращаюсь в свой кабинет и закрываю дверь. Мне нужно поговорить с Бонни из отдела кадров, и я не хочу, чтобы Гитика слышала наш разговор. Она отвечает после первого же гудка. — Бонни Томпсон. — Привет, Бонни, это Дженни. Какого чёрта происходит? — Простите? — Она звучит растерянно. — Гитика только что сказала мне, что её уволили. И, судя по её словам, не только её. — Да, по вашему запросу. — По моему запросу? — запинаюсь я. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. — Конечно. У меня здесь подписанный отчёт. — Какой отчёт? Кто его подписал? — Отчёт кадрового консалтинга. Вы утвердили их рекомендации. Рич принёс мне документы лично, сказал, что вы всё просмотрели и одобрили. — Нет, не утверждала. — Я вижу вашу подпись прямо здесь. Чёрт. Я потираю виски. Что, чёрт возьми, происходит? — Бонни, я спущусь к вам, хорошо? — Конечно, Дженни. Через пять минут я этажом ниже и вхожу в отдел кадров. Кабинет Бонни — один из самых уютных в здании, с растениями и двумя удобными креслами напротив её стола. Возможно, она считает, что это располагает людей к разговору, когда они приходят на трудные беседы. Как я, например. Как Гитика сегодня утром. Как все те люди, которые потеряли работу из-за моей невнимательности. — Бонни... Она немедленно протягивает мне стопку бумаг. — Рич принёс это пару недель назад, — говорит она. — Он сказал, что вы всё подписали и что мне следует подготовить все документы и действовать как можно быстрее. Я не стала задавать вопросы — у нас были подобные разговоры раньше, когда ваш отец был ещё жив. Рич всегда говорил, что это в интересах компании. Я пролистываю документы, пока не дохожу до последней страницы. И действительно, там моя подпись — большая, витиеватая. Это не подделка — или, если и подделка, то достаточно качественная, что даже я не могу отличить. Я возвращаюсь к началу и медленно перелистываю страницы, пытаясь понять, не кажется ли мне это знакомым. В нижнем углу страниц я вижу логотип консалтинговой компании и смотрю на него, пытаясь вспомнить, где я его уже видела. А потом меня осеняет. Тот день. Тот день, когда Рич был так странно полезен. — Когда вы сказали, что получили это? — спрашиваю я Бонни. — Пару недель назад. Рич принёс их. Сразу после одной из ваших встреч, кажется. — Понятно. — Что-то не так? Она выглядит нервной, хотя я вижу, что она пытается сохранять невозмутимость. — Бонни, я никогда этого не подписывала. Ну, на самом деле подписывала, но только потому, что меня ввели в заблуждение относительно того, что я подписываю. Я отчётливо вспоминаю тот день в кабинете Рича, когда он был так странно полезен, помогая мне разбираться с документами. Мы просматривали бумаги одну за другой, и он объяснял каждую — кроме этой. Эту он просто подсунул в стопку, пробормотав что-то про «кадровый консалтинг, ничего срочного». — Блять. Ругательство, слетевшее с губ Бонни, которая обычно так сдержанна, почти заставляет меня рассмеяться. Почти. Я падаю на стул напротив неё. — Да. Блять. — Что вы хотите сделать? — Ну, для начала я хотела бы вернуть работу Гитике и всем остальным, кого уволили. Это вообще возможно? Она кивает. — Я немедленно соберу команду и начну отменять документацию и назначать встречи со всеми. Мне очень жаль. Это крайне необычно, и, честно говоря, у нас нет протокола для «возврата» уволенных, но мы что-нибудь придумаем, обещаю. Я лично позвоню каждому. — Спасибо. Я очень ценю это. Мне также нужно кое-что ещё от вас. — Что угодно. Я делаю глубокий вдох, но знаю, что должна это сделать. Я должна. Ради компании. Ради папы. Ради всех, кого Рич мог бы обмануть в будущем. — Скажите мне, как уволить человека?

***

Час спустя я стою напротив стола Рича, а Бонни стоит позади меня. Я хотела сделать это сама, но она посчитала, что для компании будет лучше, если при мне будет представитель отдела кадров, чтобы он не мог исказить то, что произошло. К тому же, честно говоря, я думаю, она сама более чем немного зла на него и ждёт этого момента. Бонни сегодня потеряла много уважения к себе — она выполняла приказы, которые считала моими. Теперь она хочет восстановить справедливость. Рич переводит взгляд с меня на неё. Впервые с тех пор, как я его знаю, он выглядит нервным. Настоящим нервным, а не тем наигранным беспокойством, которое он обычно демонстрирует. — Да, Дженни? Чем я могу вам помочь? — Начните с того, что объясните, почему вы пошли за моей спиной и уволили людей из компании моего отца — из моей компании. Рич принимает удивлённый вид. Он правда хороший актёр. Может, ему стоило пойти в театр. — Дженни, я не делал ничего подобного. Вы сами подписали эти рекомендации. Вы, конечно, помните... — Я, безусловно, помню, что подписывала ряд документов с вами. Но я бы запомнила, если бы подписывала приказ об увольнении десяти процентов нашего персонала. — Что ж, Дженни, если вы не помните, это, безусловно, не моя вина. Возможно, вам стоит больше внимания уделять документам, которые вы подписываете. Он улыбается. У него хватает наглости улыбаться. — Вот что, по-моему, произошло, — говорю я, и мой голос спокойнее, чем я сама ожидала. — Я думаю, вы подсунули этот отчёт в стопку и представили его как нечто незначительное, когда мы просматривали документы. Я думаю, вы намеренно дали мне поверить, что это просто консалтинговый отчёт, когда на самом деле я подписывала приказ, который вы решили, что правилен для компании. Я близка к истине? Мой голос удивительно спокоен, хотя руки трясутся. Я прячу их за спиной. Рич ничего не говорит, просто смотрит в одну точку на своём столе. Молчание — это признание. Я делаю глубокий вдох. — Вы уволены, Рич. Слова шокируют меня саму, и, похоже, Рича тоже. Его глаза расширяются, когда он переводит взгляд с меня на Бонни. Он открывает рот, закрывает, снова открывает. — Вы не можете меня уволить. Я вице-президент. Я работал здесь двадцать лет. Ваш отец... — Мой отец доверял вам. А вы использовали это доверие, чтобы манипулировать мной. — Могу. На самом деле, я только что это сделала. Бонни проведёт вас по выходному пособию и соглашению о неразглашении. Думаю, вы найдёте, что мы были более чем щедры. Более щедры, чем вы заслуживаете. Рич бормочет что-то ещё, но Бонни уже выступает вперёд с документами. Я кладу руку на её плечо, чтобы она подождала секунду, а затем поворачиваюсь обратно к Ричу. Я хочу, чтобы он услышал это. Я хочу, чтобы он запомнил это. — Рич, я знаю, что вы никогда особенно не уважали меня, но я должна верить, что у вас было хоть какое-то уважение к моему отцу. Я надеюсь, что из этого уважения вы поведёте себя профессионально и покинете это здание сегодня без происшествий. Рич опускает взгляд, и я вздыхаю с облегчением. Мне хотелось бы уверенно выйти из комнаты в этот момент, но я должна оставаться, пока Бонни просматривает соглашение, и быть наготове, чтобы подписывать всё вместе с ней. Процесс мучителен и длится вечность. Рич продолжает метать в меня ледяные взгляды. Каждая секунда — как минута. Каждая минута — как час. Когда мы подписываем последнюю страницу, он встаёт раньше нас. — Дженни, в одном вы были правы, — говорит он, останавливаясь в дверях своего кабинета. — Я вас не уважаю. Думаю, что вы ребячливы и, очевидно, помешаны на девушках, и я думаю, что ваш отец был бы очень разочарован, узнав, что оставил дело своей жизни глупой маленькой девочке, которая, похоже, полна решимости его разрушить. Я сгибаюсь, будто меня ударили. Воздух покидает мои лёгкие. Бонни немедленно кладёт руку мне на плечо, но я стряхиваю её. Я не могу показывать слабость. Не сейчас. Не перед ним. Я выпрямляюсь, хотя на самом деле мне хочется свернуться калачиком. Я встречаю его взгляд и не отвожу своего. — Если мой отец что-то и уважал, так это честность, — говорю я сквозь зубы. — Поэтому я верю, что он присоединился бы ко мне и сказал: убирайтесь из нашего здания, и если я когда-нибудь увижу вас здесь снова, эта глупая маленькая девочка надерёт ваш жалкий маленький зад. Рич фыркает и выходит. Дверь закрывается за ним. И я остаюсь стоять — с трясущимися руками и колотящимся сердцем, но стоя.

***

Когда я возвращаюсь домой с работы, я снимаю платье-футляр и надеваю растянутые пижамные штаны и майку. Всё, чего я хочу — забраться в постель и проспать сто лет. Может, когда я проснусь, мир станет лучше. Может, когда я проснусь, Лиса будет здесь. Я ожидала, что увольнение Рича заставит меня чувствовать себя хорошо. И на мгновение, в его кабинете, глядя, как он подписывает эти бумаги, я чувствовала. Я чувствовала силу. Я чувствовала справедливость. Я чувствовала, что наконец-то сделала что-то правильно. Я не радовалась идее увольнять кого-то, но он стал токсичным, и это было правильным решением. Но его слова разбили меня в пух и прах — он был хотя бы отчасти прав. Потому что я знала, что поставить меня во главе компании было ужасным решением, но это было то решение, которое принял папа. Я пыталась сделать всё, что могла, чтобы почтить это, но я ничего не знаю о мебельном бизнесе или об управлении крупной компанией. Весь мой бизнес-опыт — в «мягких» вещах, вроде социальных сетей и маркетинга. Ради бога, когда мы только начинали, мы с Минджи продавали одежду на ярмарках ремёсел и блошиных рынках. Я ничего не знаю о расчёте затрат по видам деятельности, об обработке зарплат и льгот или даже о разнице между изголовьем Cavendish и изголовьем Finsbury. Я не оправдываю Рича — в конце концов, он намеренно вводил меня в заблуждение. Но я не могу не думать, что он не смог бы этого сделать, если бы я действительно была сосредоточена на изучении бизнеса. Если бы я не была так отвлечена делами с Лисой. Если бы я не была так занята, влюбляясь. Лиса. Даже её имя — как острый нож в моё сердце. Но я не могу думать об этом. Не могу. Встреча с ней на днях заставила меня осознать, что двигаться дальше — правильное решение. «Досадная ошибка в суждениях». Вот как она назвала нас. Вот кем мы были для неё. В конце концов, Лиса уже сделала это. Она поставила работу выше меня. И она была права — на самом деле, я должна была делать то же самое. Если бы я ставила Kim Living на первое место, возможно, я бы не оказалась в этой ситуации сейчас. Я отвлеклась, и это почти стоило людям их рабочих мест. Я иду на кухню, чтобы заварить травяной чай. Я намеренно избегаю смотреть на свою швейную машинку, проходя мимо. Шитьё — это ещё одно отвлечение, которое мне сейчас не нужно. Я закончу благотворительное платье, которое обещала помочь сшить Минджи, а затем поговорю с ней о том, чтобы отойти от дел ещё дальше. Возможно, совсем уйти. Это правильно, даже если приводит меня в депрессию, не передать словами. Даже если это ощущается как похороны. Как будто я хороню часть себя. Я включаю папин электрический чайник и роюсь в шкафу в поисках коробки мятного чая, которую, я уверена, видела здесь на днях. Я наконец нахожу её под пакетом коричневого сахара — шкафы папы не совсем организованы, и я ничего не сделала, чтобы улучшить это, — когда слышу звонок в дверь. Я замираю. Кто бы это мог быть в такое время? Я роняю коробку мятного чая на стойку и спускаюсь вниз к входной двери. Я не знаю, кого я ожидаю увидеть — может, девочек-скаутов, продающих печенье? Мне бы не помешало печенье. Много печенья. — но я распахиваю дверь, не потрудившись заглянуть в глазок. Моё сердце останавливается. — Лиса. Она стоит на моём крыльце в тёмно-синей рубашке, которая подчёркивает её плечи. Её волосы растрёпаны ветром. Она держит что-то в руках — что-то деревянное, что-то, чего я не могу разглядеть в тусклом свете. Она выглядит уставшей. Она выглядит нервной. Она выглядит прекрасной. — Привет. Её голос тихий, и он мгновенно нагревает мою кровь так же быстро, как чайник наверху. Она проводит рукой по волосам. Этот жест так знаком, что у меня по коже бегут мурашки. Я помню этот жест. Я помню всё. — Мы можем поговорить? — наконец говорит она. Она смотрит на меня так, будто я могу захлопнуть дверь перед её носом. Что, честно говоря, я, возможно, и должна сделать. Но я не двигаюсь. Я просто стою и смотрю на неё — на женщину, которая разбила мне сердце. На женщину, которую я всё ещё люблю. На женщину, которая стоит на моём крыльце с чем-то деревянным в руках и с надеждой в глазах.