Горячая соперница

***

От лица Дженни

— Я как раз заваривала чай, — говорю я, проводя её наверх в гостиную. — Хочешь? — Чай? — Она на секунду выглядит растерянной, будто ожидала, что я швырну в неё чем-нибудь. — Э-э... да. Я оставляю её стоять в гостиной, а сама ухожу на кухню. Пока я достаю кружки из шкафа, я пытаюсь контролировать своё дыхание. И пульс. И затвердевшие соски. Это была такая ошибка — мне не следовало впускать её в дом. Она ещё ничего не сказала, а я уже таю. Я уже представляю, как она подходит ко мне сзади, кладёт руки на мои бёдра, шепчет что-то мне на ухо... Стоп. Прекрати. Соберись. Я опускаю пакетики чая в каждую кружку и заливаю их горячей водой. Я делаю последний глубокий успокаивающий вдох и затем несу дымящиеся кружки в гостиную. Лиса всё ещё стоит на том же месте, где я её оставила. Она не села. Она не двигалась. Она просто стоит там, как будто боится что-то сломать. Она выглядит потрясающе в светло-голубой клетчатой рубашке, которая натягивается на её груди, и тёмных джинсах, идеально сидящих на бёдрах. Это несправедливо. Это просто несправедливо — выглядеть так хорошо, когда приходишь извиняться. Боже, почему она должна быть такой чертовски аппетитной? Она не облегчает мне задачу. Но я не могу позволить своей решимости ослабнуть. Я протягиваю ей одну из кружек. Её пальцы на секунду касаются моих, но я сразу же отпускаю. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто её прикосновение обжигает. Что, в общем-то, так и есть. — Осторожно, горячо. — Спасибо. Я чувствую, как её взгляд скользит по моему телу, и внезапно понимаю, что эта маленькая белая майка почти ничего не скрывает. На мне даже нет бюстгальтера, а значит, она, вероятно, видит, какой эффект её присутствие оказывает на меня. Мои соски, предатели, выдают меня с головой. Почему, ну почему я не могла оставить на себе своё рабочее платье ещё на несколько минут? Этот разговор был бы намного комфортнее, если бы на мне была хотя бы нормальная одежда. Или хотя бы свитер. Большой, бесформенный свитер. — Садись, — говорю я, сворачиваясь калачиком в углу дивана. Я обхватываю кружку обеими руками, как щит. — То есть, если хочешь. — Я хочу, — быстро говорит она. — Но сначала я хотела дать тебе... Она указывает на пол, и только тогда я замечаю, что она принесла с собой что-то. Я была так занята её лицом, её глазами, тем, как она смотрела на меня, что не заметила ничего вокруг. Я ахаю. Я встаю с дивана, ставя свою кружку на журнальный столик. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть. Это шкатулка для шитья — такая, у которой несколько отделений, раскладывающихся в разные стороны, чтобы можно было добраться до всех сразу. Она похожа на ту, что была у моей бабушки, хотя эта в миллион раз красивее. Она из тёмного дерева с ромбами из более светлой древесины на крышке. Инкрустация безупречна — каждый ромб идеально выровнен, каждая линия точна. Она изысканная. На самом деле, она... — Ты сделала это? — Я поднимаю на неё взгляд. — Она прекрасна. Она кивает. Её карие глаза следят за моим лицом, пытаясь прочитать мою реакцию. — Твои швейные принадлежности всегда были разбросаны повсюду, поэтому я хотела... — Тебе не стоило. — Я хотела. — Нет, правда, Лиса. Тебе не стоило. Я пытаюсь собраться с силами, но так трудно смотреть на неё. Её лицо быстро меняется с надежды на отчаяние. Я вижу, как её плечи опускаются. Я вижу, как она сглатывает. — Дженни, пожалуйста... — Она ставит свою кружку с чаем на журнальный столик рядом с моей. — Пожалуйста, просто выслушай меня. — Нет. Мне разбивает сердце говорить это, но я заставляю себя произнести это слово. Лиса выглядит удивлённой. — Нет? Ты даже не дашь мне сказать? — Нет. Потому что ты скажешь что-то милое или очаровательное, и я уступлю, потому что, боже, я хочу этого, и тогда мы закончим тем, что будем трахаться на полу, как кролики, потому что, боже, я тоже хочу этого, но затем мы окажемся в том же положении. Это не хорошо для нас, Лиса. Это не хорошо ни для одной из нас. Ты из тех людей, для которых работа на первом месте, и я уважаю это, честно. На самом деле, я тоже пытаюсь быть таким человеком. — Но именно это я и пытаюсь тебе сказать, Дженни. Я не такой человек. Или, по крайней мере, я не хочу им быть. Я хочу быть той девушкой, которая строит жизнь с кем-то. Я хочу быть той, кто ставит любовь выше работы. Я хочу быть с тобой. — Тогда тебе стоит найти кого-то другого. Слова почти застревают у меня в горле. Они звучат так ужасно, когда слетают с губ, и ещё хуже, когда повисают в воздухе между нами. Я сама не верю в то, что говорю. Я не хочу, чтобы она находила кого-то другого. Я хочу, чтобы она боролась за меня. Я хочу, чтобы она сказала, что я не права. Всё в Лисе, кажется, обмякает. Я так привыкла видеть её с ухмылкой или усмешкой, что разочарование на её лице сейчас причиняет больше боли, чем что-либо ещё. Она выглядит так, будто я ударила её. Будто я вырвала ей сердце и показала ей, пока оно ещё билось. — Это не конец, — говорит она. — Я не позволю этому быть концом. — Мне жаль, Лиса. Думаю, тебе стоит уйти. И забрать это с собой. — Я указываю на шкатулку. Моя рука дрожит. Она качает головой, непреклонная. Даже сейчас. Даже когда я выгоняю её. — Нет. Я сделала это для тебя. Это твоё. Вся правда о моих чувствах — в этой шкатулке. Что бы ни случилось... ну, что бы ни случилось, это принадлежит тебе. Я смягчаюсь. Боже, она такая милая. И такая сексуальная. Она идеальная женщина, правда, за исключением того, что она Лалиса Манобан, а я Дженни Ким, и быть вместе не в наших интересах. Я — обуза для неё; она — отвлечение для меня. Когда-нибудь, когда её компания будет торговаться по сотням долларов за акцию на Нью-Йоркской фондовой бирже, она будет мне благодарна. Может быть, когда-нибудь я тоже буду благодарна себе. Не сегодня, но когда-нибудь. Когда-нибудь, когда боль утихнет. Если она вообще утихнет. — Прощай, Лиса. Она смотрит на меня ещё секунду. В её глазах — всё, что она не сказала. В моих — всё, что я не могу сказать. Она разворачивается и уходит. Её шаги звучат на лестнице, и каждый шаг — как удар молотка по моему сердцу. Входная дверь открывается и закрывается. Тишина.

***

Следующие несколько часов я плачу. Я плачу так, как никогда в жизни не плакала — даже когда умер папа. Тогда это была скорбь. Сейчас это что-то другое. Это горе, смешанное с яростью на саму себя. Позволить Лисе уйти было правильным решением — я знаю это — так почему же это чувствуется так чертовски ужасно? Почему каждая клеточка моего тела кричит, чтобы я побежала за ней? Наши кружки с чаем стоят на журнальном столике, пока не остывают — я не могу заставить себя прикоснуться к ним. Смотреть на них — всё равно что смотреть на свидетельство того, что она была здесь. Что она приходила. Что она пыталась. А шкатулка, которую сделала Лиса, остаётся посреди гостиной, прямо там, где она её оставила. Это красивая шкатулка, но я честно не знаю, смогу ли я когда-нибудь ею пользоваться. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь смотреть на неё без слёз. Каждый ромбик инкрустации — это час её работы. Каждая линия — это её любовь. Я не могу смотреть на это. Я не могу не смотреть на это. Когда проходят часы, я понимаю, что сейчас уже достаточно поздно, чтобы в Париже было утро. Минджи не любит рано вставать, но я думаю, она сделает исключение для меня в час нужды. Я нажимаю кнопку её контакта на телефоне и даю ему звонить. Я почти думаю, что она не ответит, но наконец слышу её сонный голос на том конце провода. — Это должно быть что-то хорошее. Ты знаешь, который час? — Мы расстались. Новая волна слёз обжигает мои глаза. Я даже не думала, что у меня остались слёзы. Оказывается, остались. — Блять. С её французским акцентом это наблюдение звучит глубокомысленно. Почти поэтично. — Да, — смеюсь я сквозь слёзы. — В общем-то, да. — Мне жаль, дорогая. Что случилось? Я рассказываю ей всё. Она слышала отрывки за последние пару месяцев, особенно после того, как появилось фото, но теперь я рассказываю ей всю историю — с самой первой встречи с Лисой на вечеринке Design Times, когда она спасла меня от похотливых рук Коврового Короля, до сегодняшнего вечера и её прихода к моему дому со шкатулкой. Я рассказываю о выходных в её мастерской, о том, как она купила мне швейную машинку, о том, как она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. Я рассказываю о «досадной ошибке в суждениях» и о том, как эти слова разбили мне сердце. Я рассказываю о том, как она стояла на моём крыльце сегодня, держа в руках шкатулку, которую делала шесть дней, и о том, как я выгнала её. Минджи молчит всё время. Когда я наконец заканчиваю, она вздыхает. Долгим, страдальческим вздохом. — Дорогая, думаю, мне нужна сигарета после всего этого. Я снова смеюсь. Минджи на самом деле не курит, но я понимаю это чувство. Мне тоже нужна сигарета, а я даже не курю. — Я поступила правильно, да? — тихо спрашиваю я. — Боже, нет. Я чуть не роняю телефон. Это совсем не тот ответ, которого я ожидала. — Прости? — Прости, дорогая, ты знаешь, я люблю тебя и считаю, что ты блестящая, талантливая и почти такая же идеальная, как я, но сейчас ты ведёшь себя как полная и конченная дура. — Ладно, — медленно говорю я. — Не хочешь объяснить? — Что здесь объяснять? Ты очевидно безумно влюблена в неё, и она, конечно, чувствует то же самое. Я не вижу проблемы. Она пришла к тебе. Она сделала тебе подарок своими руками. Она сказала, что хочет строить с тобой жизнь. Что ещё тебе нужно? Чтобы она написала это в небе самолётом? — Проблема в том, что мы плохо влияем друг на друга. Она отвлекает меня от работы. И ей нужно беспокоиться о своих инвесторах. — Пусть беспокоится о них. Если она приходит к тебе с щенячьими глазами и подарками ручной работы, она уже решила, что инвесторы могут, как это говорят, засосать. А что касается тебя... — Она вздыхает. — Дженни, каким человеком был твой отец? — Что? — Каким человеком он был? Каким он был? — Он был... замечательным. Добрым, заботливым, поддерживающим и... — Отлично, — перебивает она. — Так скажи мне, в каком мире, в какой реальности этот добрый и заботливый отец хотел бы, чтобы ты пожертвовала всей своей жизнью ради его компании? Я не отвечаю сразу. На поверхности её слова имеют смысл. Но она не знает, насколько страстно мой отец относился к своему бизнесу. Он всегда хотел, чтобы я пошла по его стопам, а вместо этого я последовала за своей мечтой за счёт его. Я не спорю с Минджи — я знаю, что он не хотел бы, чтобы я была несчастна — но его убило бы, если бы Kim Living была потеряна. Я не могу сделать этого с ним или с его памятью. Я объясняю всё это ей, но всё ещё чувствую её нетерпение. Я слышу, как она ёрзает на том конце провода. — Дженни, я знаю, ты думаешь, что поступаешь правильно, но просто пообещай мне кое-что. — Что? — Пообещай мне, что ты ещё не списала Лису со счетов. Что где-то глубоко внутри ты знаешь — возможно, ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни. Боль пронзает меня. Я бормочу что-то в ответ и быстро заканчиваю разговор. Я знаю, что Минджи желает мне добра, но она просто не понимает. Она не знает, каково это — нести наследие отца на своих плечах. Она не знает, каково это — выбирать между любовью и долгом. Я поступила правильно — ради себя и ради Лисы. Вот и всё. Но когда я ложусь в постель этой ночью, я не могу заснуть. Я смотрю в потолок и вижу лицо Лисы. Я закрываю глаза и слышу её голос. Я протягиваю руку к пустой половине кровати и чувствую только холодные простыни. И где-то глубоко внутри — в том месте, куда я боюсь заглядывать, — я понимаю, что Минджи права. Я совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Я просто не знаю, как это исправить. Я не знаю, смогу ли я вообще это исправить. Но шкатулка всё ещё стоит в гостиной, и она никуда не денется. И, может быть — только может быть, — у меня ещё есть шанс.