Часть 26
***
От лица Дженни
Боль от того, что я отпустила Лису, не утихает с течением недель. Работа стала легче после того, как Рич ушёл — без него в офисе дышится свободнее, решения принимаются быстрее, и я наконец чувствую, что контролирую ситуацию, — но остальные мои дни проходят в тусклом тумане. Я просыпаюсь, иду на работу, возвращаюсь домой, ложусь спать. И так по кругу. Как будто кто-то выключил цвет в моей жизни. У меня было одно мероприятие Homes For Hearts, на которое я должна была пойти, но я отпросилась и сказала Томасу, что у меня сильная простуда и я не смогу прийти. Это была ложь, конечно. Я была больна, но не простудой. Такую болезнь нельзя вылечить сном и горячим пуншем. Поверьте, я пробовала. Я пробовала всё — горячие ванны, долгие прогулки, целые ведёрки мороженого. Ничто не помогает. Такая болезнь требует времени — ничто другое не исцелит боль разбитого сердца, кроме времени. А время проходит гораздо быстрее, когда ты занята. Именно поэтому я наконец начала разбирать особняк. Упаковывать папины вещи, организовывать кухонные шкафы, звонить в складские компании, чтобы понять, можно ли временно хранить там невероятные объёмы мебели, которую папа коллекционировал. Серьёзно, у него было больше стульев, чем у некоторых мебельных магазинов. Я понятия не имею, что буду делать с ней в долгосрочной перспективе — может, устрою самую большую в истории Чикаго гаражную распродажу, — но, возможно, временное освобождение дома немного расширит пространство и даст мне время подумать. Единственное место в доме, которого я избегала — это папин кабинет. Я не заходила туда с той ночи, через несколько недель после его смерти, когда я начала разбирать его вещи и разрыдалась над его старыми очками для чтения. Они до сих пор лежат там, на столе — маленькие, в золотой оправе, с чуть погнутыми дужками. Он вечно их терял и находил в самых неожиданных местах. На самом деле, с внезапной мыслью вспоминаю я, это была та же ночь, когда я пошла на праздничную вечеринку Design Times. Та же ночь, когда я встретила Лису. Странно, как жизнь переплетает события. Если бы я не зашла в этот кабинет тем вечером, если бы не расстроилась, если бы не решила пойти на вечеринку, чтобы отвлечься... Я бы никогда не встретила её. Никогда не узнала бы, каково это — быть любимой Лалисой Манобан. Может быть, это было бы к лучшему. Может быть, это спасло бы меня от боли. Но я бы ни за что не променяла эти воспоминания. Даже сейчас. Что ж, я откладывала это достаточно долго. Я открываю дверь кабинета и включаю свет. Пылинки кружатся в воздухе от одного только движения двери, и я проклинаю себя за то, что так долго откладывала это. Ещё одна причина, почему хорошо, что меня больше не отвлекают. У меня теперь полно времени на уборку. Я прохожу по пушистому ковру к столу. Всё так же, как в прошлый раз, когда я была здесь. Закрытый ноутбук. Стопки бумаг из офиса адвоката. Эти чёртовы очки для чтения. И тонкий слой пыли на всём, как саван. Я сажусь в кресло за столом, откидываюсь и объективно оглядываю кабинет. Мне не нужны два стола. Мне точно не нужны три стула. И зачем, ради всего святого, здесь так много ламп? Их здесь пять. Пять. Папа что, боялся темноты? Я начинаю перебирать в уме, что можно отправить на склад. Кто знает? Может, я смогу превратить это снова в пригодный для работы кабинет. Если я собираюсь посвящать всё свободное время Kim Living, мне нужно место для этого, и это место подходит как нельзя лучше. Большой стол, хорошее освещение, тишина. Я роюсь в столе в поисках клочка бумаги, чтобы начать список того, что можно убрать, когда вижу конверт из офиса адвоката. — Фу. Я знаю, что должна была разобрать это ещё вечность назад, но просматривать документы на недвижимость и банковские выписки — последнее, что мне хотелось делать. Это казалось таким окончательным. Таким... взрослым. Я беру конверт, и меня накрывает приступ чихания. Пыль летит во все стороны. Я стряхиваю пыль с конверта. Очевидно, я откладывала это достаточно долго. Пора. Я вытаскиваю стопку бумаг из жёлтого конверта и начинаю их перелистывать. Документы на дом, страховые полисы, банковские выписки... Один лист выпадает из стопки и падает мне на колени. Он написан от руки — не напечатан, не заверен нотариусом, — и мой пульс учащается. Я ахаю. Я узнала бы папин почерк где угодно. Эти аккуратные, чуть наклонные буквы, которые я видела на поздравительных открытках и записках всю свою жизнь. Я осторожно поднимаю лист и понимаю, что это письмо. Письмо ко мне. Письмо, которое пролежало здесь месяцы, без моего ведома, пока я ходила вокруг да около, боясь зайти в эту комнату. Я сдерживаю рыдание. — О, папа... Я откидываюсь на спинку стула. Дрожащими руками я держу письмо и начинаю читать. Буквы расплываются перед глазами. «Моя дорогая Дженни-Медвежонок,Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Я не знаю, в каком состоянии я буду, когда мы увидимся, поэтому, на случай, если у меня не будет возможности сказать это, позволь мне сказать сейчас: я люблю тебя так сильно. Больше, чем слова могут выразить, на самом деле. Я любил тебя с того дня, как ты родилась, когда врач положил тебя мне на руки, и я впервые увидел эти удивительные кошачьи глаза. Ты была замечательной маленькой девочкой. Такой яркой, живой и любопытной ко всему. И ты выросла в ещё более удивительную женщину. Я так горжусь всем, чего ты достигла, и я знаю, что ты сделаешь ещё много великих дел в своей жизни. Поэтому если я не сказал тебе этих слов до своей смерти, пожалуйста, знай, что я хотел их сказать, и если бы время было на моей стороне, я бы их сказал.
Я уверен, что мой адвокат говорил с тобой об условиях наследства, но я хотел упомянуть несколько вещей лично, так как я уверен, что ты будешь ошеломлена всем этим, и переводить «юридический» язык Гила — не то, с чем тебе стоит иметь дело прямо сейчас. Итак, первое:
Я оставляю тебе коричневый особняк и всё, что в нём находится. Там очень мало вещей, имеющих сентиментальную ценность — или, я полагаю, следует сказать, что для меня там много вещей, имеющих сентиментальную ценность, но я не ожидаю, что ты будешь их хранить. Кресло с высокими спинками в кабинете, то, с тёмно-зелёной кожей — это был первый предмет мебели, который мы продали в Bailey Kim Living, поэтому я надеюсь, что ты сохранишь его, но всё остальное можно продать. Кроме того, у меня есть небольшая коллекция старых украшений твоей матери в тумбочке рядом с моей кроватью. Несколько ожерелий и несколько пар серёжек. Я бы хотел, чтобы они достались тебе. Я убрал из тумбочки всё, что отец не хотел бы, чтобы его дочь увидела... Я предоставляю тебе самой решить, шучу я или нет.
Всё остальное в доме можно продать. Я абсолютно серьёзен — не держись за эти вещи, Дженни, под ошибочным предлогом, что они сблизят тебя со мной. Слишком много вещей могут отягощать тебя. Вот что я понял в жизни, если можно сказать, что я вообще чему-то научился — лучшие вещи в жизни — это не вещи. Ироничное замечание от человека, который зарабатывал на жизнь продажей вещей, полагаю.
Что подводит меня к Bailey Kim Living. Я уже начал закладывать основу для продажи компании. Я знаю, что Рич хотел бы, чтобы я позволил ему управлять этим местом, и я рассматривал это, но я никогда не чувствовал, что его видение полностью совпадает с моим, и последнее, чего я хочу, чтобы компания, которую я построил, была запятнана плохими решениями. Нет, я думаю, будет лучше уйти на позитивной ноте, в то время и так, как я выберу сам.
Это станет для тебя сюрпризом, я уверен, но я связался с Джексоном Манобаном из Loft Barn, чтобы узнать, не заинтересованы ли они в приобретении компании. Я знаю, ты можешь подумать, что это безумие, но я наблюдал за их ростом в отрасли в течение многих лет и, честно говоря, они напоминают мне меня самого, когда я только начинал. У них есть страсть к этой отрасли — та же страсть, что когда-то была у меня. И, самое главное, они заботятся о качестве и клиентском опыте. Если мне нужно думать о том, чтобы доверить Bailey Kim Living кому-то, я хотел бы, чтобы это был кто-то, кто разделяет мои ценности.
Я думаю, тебе бы понравились Манобаны — особенно Лиса. У неё чувство юмора, которое часто напоминает мне о тебе.
Конечно, ты можешь спросить, почему я не передаю компанию тебе — ну, моя дорогая Дженни-Медвежонок, ответ прост: потому что ты не любишь её. Я говорю это не с пренебрежением и не с разочарованием. Я говорю это, потому что это правда. У меня была страсть к мебели, а у тебя — страсть к одежде. Я, возможно, не понимаю разницы между тюлем и ситцем, но я понимаю, как загораются твои глаза, когда ты говоришь о своём бизнесе, и это единственное, чего я когда-либо желал для тебя. Я хочу, чтобы твоё сердце загоралось так же, как моё все эти годы.
Я знаю, что Kim Living не даст тебе этого, и я хочу, чтобы ты была свободна заниматься тем, что тебя вдохновляет. Я сделаю всё возможное, чтобы бизнес был улажен до моей смерти, но заранее извиняюсь, если тебе придётся временно управлять им какое-то время. И если, не дай бог, я не смогу довести дела до конца, как бы мне хотелось, я хочу, чтобы ты продолжила эти усилия по продаже компании. Я серьёзно, Дженни. Я не хочу, чтобы ты мучила себя, пытаясь управлять всем в моё отсутствие. И не слушай Рича — он, скорее всего, будет против продажи, но тебе не нужно принимать во внимание его мнение. Рич хорош во многих вещах, но видение — не одна из них.
Я считаю, это основные вещи — дом и бизнес. Всё остальное я доверяю тебе сделать или решить, как сочтёшь нужным.
Хотел бы я сказать тебе больше, Дженни-Медвежонок, но я никогда не был силён в словах. Я силён в цифрах, в таблицах и в принятии трудных решений. Дела сердечные всегда были совсем другим делом. И из всех дел моего сердца ты, моя дорогая дочь, самая великая. Никакие слова (и никакие цифры) никогда не позволят мне выразить радость, которую ты принесла в мою жизнь, гордость, которую я чувствовал, наблюдая за твоим взрослением, и абсолютную и безусловную любовь, которую я испытывал к тебе с того дня, как ты родилась. Ты — моя дочь, моё сердце, моя жизнь и мой свет. Ты — моё наследие, и мой последний сон может быть спокоен, зная, что мир стал лучше, потому что в нём есть ты.»
Навеки твой,
Папа
К тому времени, как я заканчиваю читать письмо, я почти ничего не вижу. Слёзы текут по щекам, скапливаясь в ямке ключицы, и я представляю собой мокрый, сопливый и краснорожий беспорядок. Я рыдаю так, как не рыдала с его похорон. Я нахожу салфетку и высмаркиваюсь. Я промокаю глаза, делаю несколько глубоких вдохов и перечитываю письмо снова. Оно вызывает у меня слёзы так же сильно во второй раз. И в третий. Моё сердце — это кружащийся шар эмоций, и оно бешено колотится в груди, как будто сотрясает клетку. Я не могла бы просить о более лучшем прощании, и знание того, что папа так сильно любил меня, наполняет меня таким теплом и утешением, что я едва могу это вынести. Он знал. Он знал, что я не люблю мебель. Он знал, что моё сердце принадлежит моде. И он всё равно любил меня. Он хотел, чтобы я была счастлива. Но именно его другие слова действительно сбивают меня с толку. Он хотел продать компанию? Манобанам, из всех людей? Это сюрреалистично. Лицо Лисы проносится в моей голове, и моё сердце на секунду замирает, прекращая свой безумный стук. Лиса. Это было почти так, будто папа каким-то образом знал. Он не мог, конечно, но... «Я думаю, тебе бы понравились Манобаны — особенно Лиса. У неё чувство юмора, которое часто напоминает мне о тебе.» Я перечитываю эту строку снова. И снова. Он знал её. Он встречался с ней. Он говорил с ней. И он подумал, что мы похожи. Что мы бы понравились друг другу. Папа, ты даже не представляешь, насколько ты был прав. Что ж, по крайней мере в одном он ошибался. Я гораздо смешнее Лисы. Определённо. Я кладу письмо на журнальный столик — осторожно, как драгоценность, — и оглядываю дом. Он забит до отказа папиной мебелью и моими стойками с одеждой. Я пытаюсь представить, как бы он выглядел пустым, готовым для переезда новой семьи. Это вызывает новую волну слёз, и я понимаю, что ещё не готова думать об этом. Но я думаю о другом. О том, что папа сказал. О том, что он хотел. Я встаю и иду в ванную, где плещу холодную воду на лицо. Я смотрю на себя в зеркало и смеюсь — выгляжу просто ужасно. Лицо пятнистое от слёз, глаза красные, а волосы имеют тот сексуальный блеск «не мыты пять дней». С этим ничего не поделаешь сейчас, поэтому вместо этого я возвращаюсь в кабинет, где перечитываю письмо ещё раз. У меня такое чувство, что я буду делать это часто в ближайшие несколько дней. Часть меня хочет позвонить Лисе, и я почти делаю это. В конце концов, это могло бы решить все наши проблемы. Папа хотел продать компанию Loft Barn. Мы больше не конкуренты — мы потенциальные партнёры. Никакого конфликта интересов. Никаких инвесторов, которых нужно успокаивать. Никаких причин не быть вместе. Телефон уже в моей руке, и я смотрю на него, как будто он может дать мне ответы. На этот раз он на самом деле даёт. Я понимаю, что не могу позвонить Лисе. Пока нет. Сначала нужно разобраться с делами. Это деловое решение, принятое папой до его смерти. Я не хочу, чтобы Лиса думала, что я делаю это по неправильным причинам или что я выбираю лёгкий путь. Что я пытаюсь купить её расположение. Поэтому я не буду звонить ей. Я пролистываю контакты, пока не нахожу нужный, и нажимаю кнопку вызова. Телефон звонит всего дважды, прежде чем на том конце отвечают. — Алло? Дженни? — Привет, Джису. Это Дженни. Дженни Ким. — Дженни! Привет! Как ты? Мы скучали по тебе на вечеринке! — Я хорошо, спасибо. — Я делаю глубокий вдох. Вот он. Момент истины. — Слушай, это прозвучит немного странно, но... я могу поговорить с твоим мужем?
