Лабиринт палаццо

Я поднимаю голову и смотрю на Иоанна. Произнесенные мной слова повисают в воздухе между нами, и я чувствую, как решение обретает вес. — Я знаю, что должен сделать, — говорю я, и голос мой звучит тверже, чем ожидаю. — До турнира еще осталась ночь, ведь так? Я успею… успею попробовать. И понять, готов ли хотя бы к тому, чтобы быть с Микеланджело, не говоря уже о том, чтобы делить его с Марией. Иоанн молчит, и в его глазах я читаю смесь тревоги и понимания. Он не одобряет, но и не осуждает — ждет, давая выговориться до конца. — А если не выйдет, — продолжаю я, проводя рукой по лицу, — что ж, как ты и говоришь, я могу уйти в монастырь. Или просто жить в браке с Марией как положено. У меня есть пути отступления. — Три дороги, — тихо произносит Иоанн. — Ни одна не сулит легкой жизни. — Но хотя бы одна будет моим собственным выбором. В библиотеке снова наступает тишина. Я смотрю на свои руки — которые держали меч, сжимали поводья, перелистывали страницы книг. Этим вечером эти руки могут коснуться Микеланджело совсем иначе, чем прежде. Или не коснуться вовсе. — Выбор, совершенный под принуждением, не до конца твой, — в голосе писца звучит сочувствие. — Твой друг не должен был так тянуть с признанием. Ты не обязан соглашаться на то, что он просит, из страха его потерять. — Из страха потерять? — медленно повторяю я, задумавшись. И вдруг, к своему удивлению, помимо растерянности внутри себя я нахожу и нечто другое. Любопытство. Я много раз видел, как женщины выходят из его покоев. Я слышал, как они обсуждают его прикосновения. Что он похож на ветер — то порывист, то нежен. И вдруг я понимаю, что мне до тянущей боли в кончиках пальцев любопытно хоть краем узнать, каково это — быть с ним так же, как они. — Ты не боишься? — спрашивает Иоанн, и в его голосе звучит неподдельное беспокойство. — Боюсь, — признаюсь я честно. Боюсь разочароваться и самому разочаровать. Потерять нашу дружбу навсегда. — Но я больше боюсь так и не узнать. Иоанн медленно кивает, затем встает и подходит к полке с книгами. Его пальцы скользят по корешкам, словно он ищет что-то, но не находит. Он оборачивается ко мне, и в свете свечи его лицо кажется старше, мудрее. — Тогда иди, — говорит он. — Не трать время. Но помни: двери монастыря всегда открыты для тебя. А я останусь твоим другом, что бы ни случилось. Я поднимаюсь со скамьи, чувствуя, как в груди разгорается странное волнение — смесь страха и предвкушения. Напоследок я подхожу к писцу и обнимаю его — крепко, такого худого под монашеским одеянием. — Спасибо, Иоанн. Он, вопреки своему обыкновению, не отвечает на мое дружеское, привычное ему объятие. — Не задерживайся, — а в его голосе звучит дружеская насмешка. — Не то пропитаешься запахом бумаги, и твой рыцарь найдет повод для ревности. — Пускай находит, — я отстраняюсь и смотрю ему в лицо. — Если Микеланджело мне как сердце, то ты — моя душа. Я ни за что не откажусь от своей души. В его глазах я вижу уязвимость и трепет. Но он не отвечает, лишь слегка наклоняет голову. И я покидаю библиотеку. Солнце уже клонится к закату, и двор монастыря залит золотистым светом. Где-то за стенами слышен гул города — Венеция готовится к завтрашнему празднику. Я отправляюсь напрямик в покои к другу, стараясь унять грохочущее сердце.