Лабиринт палаццо

Выхожу за ворота монастыря и сразу попадаю в гул вечерней Венеции. Город живет предвкушением турнира — из таверн доносятся песни, на площадях ставят шатры, служанки развешивают праздничные флаги. Я почти бегу. Палаццо Микеланджело встречает меня приглушенным светом факелов в железных кольцах. На лестнице пахнет воском и старой древесиной. Я нахожу его в оружейной. Микеланджело стоит у стола, на котором разложены части турнирного доспеха — начищенный нагрудник отражает пламя свечи, перчатки лежат рядом, шлем поблескивает тусклым серебром. Он не оборачивается на звук моих шагов, но я вижу, как напряглись его плечи. Я делаю шаг вперед и останавливаюсь. В горле пересохло. Чувствую, как колотится сердце, и надеюсь, что голос меня не подведет. — До турнира еще целая ночь, — говорю я, стараясь, чтобы слова звучали легко, почти небрежно. — Я подумал… может, сходим в купальню? Как раньше. Горячая вода, вино, чтобы снять напряжение перед завтрашним днем. Микеланджело медленно поворачивается. В его темных глазах — усталость и что-то еще, что я не могу прочесть. Он смотрит на меня долго, словно взвешивая каждое мое слово. — Значит, хочешь со мной пойти в купальню, «как раньше», — он выделяет голосом эти слова. — Даже после нашего разговора? — Да, хочу, — и слова будто застревают в горле. С огромным трудом у меня все же получается выдавить: — Ты все же… дорог мне. И перед таким важным днем я… хотел бы… — Пойдем, — вздыхает он, снимая с рук перчатки, в которых полировал доспех. — Но я не хочу оставаться сегодня в доме, стены давят. Сходим в городскую купальню, туда, где подают лучшее вино. Как раньше. Но в его голосе не слышится радости. Я выдыхаю, сам не замечая, что задерживал дыхание. Микеланджело проходит мимо меня, не касаясь. Он молчит. Я следую за ним, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает грудь. Впереди — теплая вода, вино и тишина, в которой, возможно, я наконец смогу сказать все, что не решался произнести вслух. В купальнях Микеланджело нацепляет маску весельчака и балагура, чтобы выбить нам отдельную комнату с бадьей и кувшин вина. Он справляется без усилий. Комната, которую нам выделили — добротная, каменная. В ней стоит большая бадья, наполненная горячей водой с травами. Еще одна бадья поменьше — с холодной водой. На скамьях вдоль стен — ковши, полотенца. Вино и кружки мы несем с собой. Дверь за нами — закрыта. Пути назад нет. Мы успеваем промочить горло вином, когда начинаем раздеваться. — Как думаешь, как пройдет завтрашний турнир? — пытаюсь я завести легкий, ничего не значащий разговор. — До или после того, как дож объявит о твоей помолвке? — едко интересуется Микеланджело, обнажаясь. Я отвожу взгляд. Не могу смотреть в его сторону как прежде. Молчу, пытаясь подобрать слова. Раздеваюсь чуть медленнее и остаюсь в нижнем белье. — Прости, — почти сразу говорит друг, и в его голосе я слышу раскаяние. — Я просто… тоже много об этом думал. И чем дальше, тем хуже. Я сорвался на Марию, срываюсь на тебя… Он подходит к бадье и садится в нее с громким плеском. Выдыхает, откинувшись на спину: — Все было бы гораздо проще, если бы не я и мои… желания. Он выплевывает это слово с отвращением. И мне грустно видеть его таким — моего сияющего, бодрого рыцаря, раздавленным собственными чувствами. Я подхожу ближе и сажусь снаружи от бадьи. Его лицо рядом с моим. — Все хорошо, Мик, — шепчу я, сглотнув. Когда он смотрит на меня, его глаза полны боли и тревоги. И я больше не хочу, чтобы он страдал. Но выразить все это вслух — превыше моих сил. Я боюсь разбить его сердце неловко подобранными словами. Поэтому я тянусь вперед и целую его — легким прикосновением, едва касаясь губ.