Лабиринт палаццо

Губы Микеланджело застывают под моими — теплые, чуть солоноватые от пота, неподвижные. Сердце колотится где-то в горле, и я уже готов отпрянуть, провалиться сквозь каменный пол, когда чувствую, как его рука поднимается из воды и ложится мне на затылок, мокрая, тяжелая. Он отвечает. Не резко, не жадно — скорее осторожно, будто пробуя на вкус то, чего так долго боялся. Его пальцы перебирают мои влажные кудри. Я выдыхаю. Голова кружится. Напряжение настолько сильно, что я не понимаю, что ощущаю. Страх? Желание? Отвращение? Или ничего — одну лишь колоссальную усталость от всего происходящего? Воздух овевает лицо, и я понимаю, что он отстранился. Совсем немного, будто боится отпускать. А его пальцы все еще в моих волосах — держат легко, будто стоит сжать сильнее, и я сломаюсь. — Лео… — еще никто и никогда не произносил мое имя так. Одновременно с любовью и ужасом. Он, кажется, боится не меньше моего. — Если ты делаешь это из жалости… — Нет, — шепчу я, открыв глаза и запинаюсь. В темноте его глаз легко утонуть. — Я боюсь… Я не хочу терять тебя. Он смотрит долго. И медленно, как утренняя заря, на его лице проступает улыбка. Безмерно нежная. — Ты не потеряешь. Обещаю. Просто довериться ему — как всегда. Я облегченно выдыхаю и закрываю глаза, касаюсь лбом его лба. — Иди ко мне, — шепчет он и тянет на себя окрепнувшей рукой. Когда его ладонь спускается с головы на шею, — влажная, горячая, — прошибает дрожь. Я пришел сюда, словно первый христианин в логово зверя. И что со мной произойдет — я слабо представлял. Но ведь ничего плохого, так? Я позволяю утянуть меня в бадью, и конечности будто набиты тряпьем. Они меня едва слушаются. Тело погружается в горячую волну, и вокруг меня смыкаются объятья.От поцелуя, которым запечатаны губы, спирает дыхание. Не хватает воздуха, и в теплом мареве тонет все: мои мысли, воля и сознание. Не понимаю, что делать. Будь я с женщиной… Другое тело — крепкое, непохожее на женское. Я не знаю, как его касаться. Его плечи слишком широки, губы — настойчивы, ладони — горячи. И его прикосновения иные. Не такие робкие — поначалу осторожные, они обретают смелость. Я плавлюсь в его руках. Не поспеваю вернуть движения сторицей, и он скрепляет нас воедино своей ладонью. Все еще тяжело дышать из-за требовательного языка, сплетающегося с моим. В плеске, стонах и удовольствии, текущем по телу, будто яд, я словно погибаю. От вспыхнувшего осознания — я, его лучший друг и оруженосец, соблазнил его и отвернул с праведного пути, — мне становится невыносимо. И больно, и сладко одновременно. Я обнимаю его так крепко, как могу. Хочу, чтобы все закончилось, но вместе с тем — хочу раствориться в нем. После вспышки все меркнет. Я содрогаюсь, вжимаюсь крепче. Он выдыхает на ухо мое имя. И мы молчим. Нет сил отстраниться. В голове туман. Мне хорошо, и вместе с тем — почему-то горестно. — Лео? — спрашивает мой… кто он мне теперь? Друг? Любовник? — Как ты? Я пытаюсь сказать — что-то, не знаю, что, — не в горле пересохло. Не могу выдавить ни звука. И даже посмотреть в ответ. — Все будет хорошо, — эхом повторяет Микеланджело мои слова, сказанные недавно. Его рука снова оживает, и отголоски удовольствия пробуждаются вновь. — Оставь все на меня. Ты будешь свободен, я позабочусь об этом. Что бы он ни говорил, я этого почти не понимаю. Он разводит мои ноги, не прерывая дурманящего шепота. В головокружении, сладости его поцелуев и нежной, но безжалостной хватке рук — я побежден. Эта ночь была длинной. И я не помню, как она кончилась. В моей памяти осталось только то, как я притягивал его ближе к себе, неспособный сказать ни слова.