Лабиринт палаццо

Солнце стоит высоко над ристалищем, когда я выхожу на поле. Сегодня я показываю себя не лучшим образом. Не выспался, да и в седле сидится не так удобно, как обычно. Прямо говоря, до боли неудобно. Впрочем, противники до сей поры дрянные — оруженосцы и низкородные ублюдки из глубинки, едва умеющие держать в руках копье, а то и взявшие его в первый раз. Гул толпы бьет по ушам, но сквозь него я слышу лишь собственное дыхание. Я поднимаю забрало, утирая пот со лба, и смотрю на трибуну. Там, рядом с дожем, сидит Мария. Светлое платье, сложная прическа, спокойное, ничего не выражающее лицо. Она смотрит на меня с таким видом, будто ждет представления. И тут на противоположный конец поля выезжает Микеланджело. Я замираю, не понимая, что происходит. Он не должен стать моим противником. Сегодня сражаются оруженосцы, а не их синьоры. Но он выезжает. И не к барьеру — к трибуне. — Синьор дож! — голос Микеланджело прокатывается над площадью, перекрывая шум. — Позвольте мне обратиться к вашей дочери. Дож нахмурился, но кивает. Микеланджело стаскивает шлем, и его голос звучит громко, подобно трубе: — Синьорина Мария. Я, Микеланджело ди Вальтеллина, предлагаю вам руку и сердце. Станьте моей женой. Толпа взрывается криками. Но я слышу только стук крови в ушах. Он что… Он серьезно? После всего, что было? После того, как он сам говорил, что презирает ее? Или это… ради меня? Я сжимаю поводья так, что кожаные ремни впились в ладони. На лице Марии читается только изумление. Дож поднимается на ноги. Его лицо темнеет. — Синьор Микеланджело, — произносит он медленно, с расстановкой, — моя дочь обещана другому. Лео ди Венециа. Вы знаете это. Но рядом с ним вскакивает и его дочь. Она перехватывает отца за руку. — Дорогой отец! — восклицает девушка. — Неужто вы хотите помешать столь благородному человеку выразить свои чувства ко мне? И неужто вы считаете синьора Микеланджело недостойным моей руки? Она, кажется, совершенно не против того, что происходило. Наоборот, теперь улыбается, словно блаженная. Значит, весело ей? Я чувствую, как моя кровь вскипает. Но я все еще оглушен и растерян. — Я вызываю Лео на поединок чести — продолжает Микеланджело, пока дож смотрит на дочь. — Победитель получит право на руку вашей дочери. Толпа кричит. Я смотрю на его осанку — прямую, непоколебимую — и ничего не понимаю. Это ловушка? Или он правда хочет жениться на ней? Дож поднимает руку, призывая к тишине. — Лео ди Венециа, — его голос с легкостью перекрывает волнение толпы. — Вы принимаете вызов? В горле сухо. Я смотрю на Микеланджело, ища хоть намек, хоть знак — взгляд, движение, что угодно. Но он не оборачивается. На самом деле, у меня нет выбора. Откажись я, меня заклеймят трусом, все равно недостойным руки его дочери. — Принимаю, — выдыхаю я. Вскоре наши скакуны расходятся по обе стороны барьера, а мы сами направляем друг против друга копья. Хотел ли я сдаться? Обрести свободу или бороться? Хотел ли я быть с ним? А хотел ли он этого — на самом деле? В голове звенит оглушающая пустота. Вот почему он был так молчалив этим утром, прежде чем мы расстались у трибун. Хотел спасти меня — от нежеланного брака, от собственных «желаний». Но не спросил, чего хочу я сам. Звучит труба. Кони рвутся с места. Мое копье не находит цели, в отличие от его. Удар идет в плечо. Боль вспыхивает огнем, мир переворачивается, и я лечу на землю. А потом все темнеет.