Лабиринт палаццо

Сначала я ощущаю тяжесть — тело словно чужое, налитое свинцом. Потом приходит боль в плече, глухая, пульсирующая, растекающаяся по всей левой стороне горячими волнами. Я пытаюсь открыть глаза, но веки не слушаются. Вместо этого мир врывается звуками. — …я сказал, не пускать! — голос отца острый, как лезвие меча. — Этот выскочка посмел явиться к моему порогу? — Синьор, он просил передать, что хочет… — Мне плевать, чего он хочет! Он опозорил наш дом перед всем городом. Сорвал помолвку. Едва не убил моего сына на глазах у всех! И теперь смеет являться сюда с извинениями? Голоса плывут, то приближаясь, то отдаляясь. — Если Лео умрет, — голос отца вдруг становится тише, но от этого пугает не меньше, — я лично прослежу, чтобы этот наглец отправился в ад. Я хочу крикнуть, что я жив, что я здесь, что все не так, как он думает. Но язык не ворочается, а горло перехватывает. В следующий раз я прихожу в себя от прикосновения. Что-то влажное и прохладное скользит по моему лбу, стирая пот и жар. Я вдыхаю — и этот вдох получается глубоким. — Тише, — знакомый голос. — Не спеши. Я разлепляю веки. Глаза режет свет, но я все же различаю Иоанна — он склоняется надо мной, с влажной тряпкой в руках. Он сидит на краю моей постели, и комната за его спиной тонула в сером предвечернем сумраке. — Сколько времени прошло? — шепчу я, и голос звучит хрипло, будто чужой. — Почему ты здесь? — Три дня, — Иоанн снова окунает тряпку в миску с водой, отжимает и проводит по моей шее, по ключицам. Вода стекает по коже, принося облегчение. — Узнав о произошедшем, я вызвался оказать помощь, как друг. Может, я и писец, но хорошо знаю, как ухаживать за больными. Я пытаюсь пошевелить плечом и шиплю от боли. — Не дергайся, — Иоанн мягко укладывает ладонь мне на грудь, удерживая на месте. — Тебе раздробило кость. Ты поправишься, но только если будешь лежать смирно. Я закрываю глаза, чувствуя, как влажная ткань скользит по животу, стирая липкий пот. — Микеланджело… — Жив и здоров, — перебивает Иоанн, и в голосе его слышится легкая укоризна. — Твой отец приказал не пускать его дальше ворот. Я молчу, глядя в потолок. Иоанн продолжает обтирать меня, и его движения такие же размеренные, как перелистывание страниц. — Он сделал это, чтобы освободить меня, — говорю я наконец. — От бренной плоти? — уточняет Иоанн. — От брака, который ты не желал? Или от своего порочного присутствия? — Порочного присутствия? — повторяю я, и на моих губах сама собой расползается кислая ухмылка. — Вот, значит, как ты о нем на самом деле думаешь… — А ты все еще его защищаешь, — ровно отмечает писец и отстраняется. Прикосновения пропадают, вместо того сменившись плеском тряпицы в воде. Глубокая печаль разливается в груди вместе с болью. И правда, даже после всего я его защищаю. Неосознанно, привычно. — Ты же сделал то, что собирался? — неожиданно спрашивает Иоанн. — Той ночью. Я приподнимаю веки. Друг смотрит на меня, и в его темных глазах я не вижу ничего ожидаемого — ни осуждения, ни презрения… Вместо них там одна печаль. Я не нахожу сил ответить. Киваю. Он отводит глаза. Пальцы, уложенные на край миски с водой, подрагивает. Лицо остается спокойным — но Иоанн всегда умел его держать. В отличие от Микеланджело. — Мне жаль, что все так обернулось, — тихо говорит Иоанн. — Я надеюсь, что ты обретешь душевный покой. — Я обрету его, когда поговорю с Микеланджело, — перебиваю я. — Когда я смогу встать? — Через неделю. Но твой… — он задумывается, взвешивая слова. — Друг пытается навестить тебя каждый день. Ты сможешь с ним встретиться, как только выздоровеешь. Я протягиваю руку и хватаю писца за плечо — вопреки боли, вспыхнувшей в груди огнем. — Я хочу его выслушать как можно скорее. — В твоем состоянии… — монах бросает на меня обеспокоенный взгляд. — Пожалуйста, Иоанн. Во имя всего, что тебе дорого — помоги ему попасть сюда. Я должен с ним поговорить. Помедлив, монах склоняет голову. — Я посмотрю, что можно сделать.