Лабиринт палаццо

Иоанн откашливается, переворачивает страницу. Я готовлюсь к житию или назидательной притче. Но вместо этого его голос, низкий и ровный, звучит неожиданно мягко: — Благословен день, месяц, лето, час и миг, когда мой взор те очи встретил… Я вздрагиваю. Петрарка. Любовные стихи. Иоанн читает их без тени смущения под шум вечернего сада. Но, как ни странно, вирши о чувствах не бередят мою душу. Я закрываю глаза. Голос монаха льется ровно, как течение реки, обволакивая, унося прочь от боли в плече и пустоты в груди. Слова о любви, о потере, о надежде — они не жгут, а успокаивают, накладываясь на мои мысли словно мягкой повязкой. — Амур в ответ: «Коль души влюблены, им нет пространств; земные перемены что значат им? Они, как ветр, вольны». Я слушаю, и постепенно комок в горле тает. Микеланджело женится на Марии. Это действительность. Он сделал выбор, который я не могу понять, но который мне остается лишь принять. Когда Иоанн замолкает, я открываю глаза. Ветви платана качаются от легкого ветра, и в просветах зажигаются первые звезды. — Я решил, — говорю я тихо. — Я уеду в Падую. Как советует отец. Иоанн откладывает книгу на колени. — Я прощу его, — продолжаю я, чувствуя, как слова даются с трудом, но становятся легче с каждым звуком. — То, что он сделал… я не хочу носить это в себе. Но оставаться здесь и смотреть, как они живут, — нет. Я не выдержу. Монах кивает, и в его глазах мелькает сочувствие. — Знаешь, — начинает он негромко, — я тоже подумывал о Падуе. Я переписывался с настоятелем монастыря Сан-Антонио. Он звал меня помочь с библиотекой. Я поворачиваю голову, удивляясь: — К чему тебе переезжать? У тебя же здесь все есть. Иоанн медлит, но отвечает с искренней улыбкой: — Я бы хотел и дальше приглядывать за тобой, Лео. Если ты не против. Тепло разливается в груди. Я не нахожу слов, только киваю. Мы говорим еще долго — о Падуе, о книгах, которые там можно найти, о тамошних нравах. Иоанн рассказывает о письмах настоятеля, о тамошнем скриптории, и я слушаю, чувствуя, как впервые за весь день в душе воцаряется что-то похожее на покой. Ночь опускается на сад совсем тихо. Свеча догорает, когда Иоанн вдруг обрывает себя на полуслове, а я слышу шорох. Кто-то перелезает через забор со стороны улицы. Слышатся тяжелые шаги по гравию, и в лунном свете показывается знакомая фигура. Микеланджело идет к нам. Он останавливается на границе круга света, который отбрасывает догорающая свеча. — Спасибо, что устроил нашу встречу, писец. Я исполню то, что ты просил. А теперь я хочу поговорить с Лео, — в его голосе странным образом сочетаются мольба и приказ. — Наедине. — Ваша последняя беседа наедине не привела ни к чему хорошему, — тихо, но твердо отвечает Иоанн. Он складывает ладони поверх открытых страниц и смотрит на рыцаря. Однако его взгляд сейчас куда больше напоминает взгляд воина, нежели монаха — острый, оценивающий. — Я останусь здесь и прослежу, чтобы вы не нанесли еще больше вреда, чем уже успели, синьор. Удивительно, но Микеланджело — столь резкий с Марией, острый на язык и дерзкий, — лишь смиренно опускает голову. Несколько вежливых слов укрощают его, будто взгляд святого — свирепого льва. — Так и быть, — только и отвечает рыцарь. Я успеваю задуматься — что именно он обещал Иоанну? — но затем Микеланджело подходит ко мне. В слабом свете я различаю его лицо — осунувшееся, с кругами под глазами, будто он едва спал последние дни. Я никогда не видел его в таком ужасном состоянии. Затем он опускается на колени рядом с кушеткой, по другую сторону от той, где сидит Иоанн. Слева — там, куда пришелся удар копья. Протягивает обе руки к моей ладони и, обхватывает ее пальцами, приникает губами — осторожно и легко, словно к вековой иконе. В его прикосновении нет ни капли страсти или чувственности — лишь бесконечные трепет и нежность. И все же мое сердце сбивается с ритма.