Лабиринт палаццо

Микеланджело поднимает голову, и в свете умирающей свечи я вижу его глаза — с той отчаянной искренностью, которую я никогда не замечал в них прежде. — Лео, прости меня. За все. За то, что ты пострадал из-за меня. Я вдыхаю, чтобы ответить, но он сжимает мою ладонь крепче, словно боится, что если остановится, то не сможет закончить. — Если бы я знал, что все обернется так… что ты пострадаешь настолько сильно… я бы нашел другой способ. Клянусь Богом, нашел бы. Но я был в отчаянии, — он переводит дыхание, и в его голосе слышится горечь: — Мария собралась забрать тебя, сразу после того, как… Он осекается и бросает взгляд в сторону монаха. Тот молчит. — После того, как мы переспали, — едва слышно заканчиваю я, и Микеланджело снова смотрит на меня. Я произношу то, что думаю: — Если бы я знал, что из-за этого ты потеряешь голову, то не стал бы так поступать. Слова слетели с языка легче, чем я думал. — Я поспешил, — сожаление облегчает каждое слово, срывающееся с моего языка. — Мы оба не были готовы. И оба за это поплатились. — У меня есть план, — перебивает Микеланджело, сжимая мою руку крепко, почти до боли. Его глаза отчаянно горят. — Я женюсь на ней. Но пальцем не трону. Она не получит ни моего тела, ни моего сердца. А все, что у меня есть, я отдам твоему отцу. Как извинение. Как плату за то, что я сделал с тобой. Голова идет кругом. Его план звучит как настоящее безумие, порождение чистого, незамутненного раскаяния. — И тогда, — голос Микеланджело становится тише, почти шепотом, — у меня не останется ничего. Кроме войны. Я уйду, чтобы заработать снова. Прочь от двора, жены и других женщин. Ничто из этого никогда не приносило мне счастья. А ты… С моими деньгами ты можешь стать полноправным рыцарем. И ты будешь свободен. Он поднимает глаза, и в них столько надежды, что у меня перехватывает дыхание. — Если согласишься, я пойду к тебе на службу со своими людьми. Я… я буду твоим оруженосцем. Твоим слугой. Кем угодно. Только позволь остаться рядом. Тишина повисает в воздухе, густая, как ночная влага. Я смотрю на него — на этого гордого человека, стоящего на коленях передо мной, предлагающего все, что у него есть, и даже больше. Мое горло сжимается. — Ты предлагаешь довериться, — пробивается мой хриплый голос, — после того, как едва не прикончил. Предлагаешь согласиться на план, когда тебе не хватило нескольких минут перед турниром, чтобы поделиться им? Из скорби, печали, потрясения, будто из углей, разгорается гнев. — Я не мог, — пытается он перебить меня. — Тогда все выглядело бы фальшью… — Выслушай! — повышаю я голос и охаю от боли. Моя рука в его горячих ладонях сжимается в кулак. Микеланджело дергается ко мне, но вдруг застывает, глядя по другую сторону от меня. И медленно опускается обратно на колени, не издав ни звука. — Выслушай, — тихо повторяю я, когда боль перестает клубиться перед глазами. — Ты всегда говорил, как важно доверять друг другу. Что я твой единственный настоящий друг и союзник… Слезы наворачиваются на глаза. Я смаргиваю их и продолжаю: — Но именно ты действовал за моей спиной, не попытавшись даже предупредить. И предал мое доверие. Микеланджело опускает взгляд. Я чувствую, как дрожат его пальцы, сомкнутые поверх моих. — Я не смогу взять тебя на службу и притворяться, что не замечаю кольца у тебя на пальце, Мик. Я не смогу. Можешь отдать деньги отцу, можешь оставить себе. Можешь разорвать помолвку и найти другого оруженосца — мне без разницы. Но я не позволю предать себя дважды. Делаю глубокий вдох, пытаясь выровнять голос. — Я отправлюсь на службу в Падую и забуду о нанесенном моей семье оскорблении. И о тебе. Уходи, Мик. Он обмирает, подобно изваянию. Последние отблески свечи плещут в глазах и гаснут. — Вы помните, о чем мы договаривались, синьор, — звучит голос Иоанна. — Как только с вами попрощаются, вы должны уйти. Пальцы соскальзывают прочь от моей руки. Молча, подобно тени, Микеланджело отступает прочь. И растворяется в ночной темноте.