Лабиринт палаццо

Тишина смыкается вокруг меня, как вода. Свеча догорает, и последний язычок пламени лижет воздух, прежде чем исчезнуть, оставив нас в полумраке, где только звезды освещают листья платанов. Я сижу неподвижно, глядя в пустоту, туда, где только что стоял на коленях Микеланджело. Ветер развеивает запах его пота и заменяет на аромат садовых цветов. А потом что-то внутри меня надламывается. Сначала я даже не понимаю, что происходит. Просто чувствую, как грудь сдавливает, будто невидимая рука стиснула ребра. Я пытаюсь вдохнуть — и вместо воздуха вырывается всхлип. Горячий, рваный, он выходит помимо моей воли. — Господи, — шепчу я, и голос мой дрожит. — Почему… Слезы льются внезапно, обжигая щеки. Я не могу их остановить. Они текут сами, и вместе с ними уходит боль, которую я носил в себе все эти дни — с того самого турнира, с того мгновения, когда копье Микеланджело пробило мое плечо. Но рана в груди куда глубже. Я вспоминаю, как мы смеялись вместе в казармах, как он учил меня держать копье, как мы пили вино у костра после битвы, и он говорил, что я — единственный, кому он доверяет. Страсть в прикосновениях, желание, с которым он припадал к моему телу. Трепет в пальцах и горькую, отчаянную надежду, с которой он предлагал мне все. Кто из нас нанес первый удар, сломавший все? Я не знаю. Но теперь, обозревая груду обломков, в которые превратились наши отношения, я не вижу иного выхода, кроме как отступить. — Я не знаю, что следовало сделать, — шепчу я в темноту, обращаясь то ли к Богу, то ли к пустоте. — Я не знаю. Иоанн прочищает горло. Я почти забыл о нем — он сидит так тихо, что сливается с тенями. — Я оставлю тебя, — говорит он негромко, и я слышу, как он поднимается. — Отдыхай. — Нет, — вырвалось быстрее, чем я успел обдумать. — Не уходи. Я поднимаю глаза и, наверное, выгляжу жалко. Но мне все равно. — Не оставляй меня, — прошу я, и голос мой срывается. — Хотя бы ты. Пожалуйста. Его лицо скрыто полумраком, но все же я различаю на нем сочувствие и… страх? Он боится меня? Но потом Иоанн садится обратно и склоняется ко мне, протянув руки навстречу. Я ощущаю, как мою голову бережно притягивают к груди. Иоанн приобнимает меня — осторожно, как раненую птицу. — Я буду здесь, — говорит он, и его голос звучит так спокойно, так ровно, что я вдруг верю, что все действительно будет хорошо. — Я не уйду. Я утыкаюсь лицом в его грубую рясу, вдыхая запах ладана и бумаги, и плачу, пока слезы не иссякают. А Иоанн гладит меня по голове — медленно, ритмично, как гладят испуганного ребенка, — и что-то бормочет. Может, молитву. Может, просто утешение. Я не разбираю слов. Я просто чувствую тепло его руки, мерное дыхание. И боль понемногу отпускает меня, уступая место тяжелой, всепоглощающей усталости. Глаза слипаются. Я пытаюсь что-то сказать — поблагодарить, извиниться, — но вместо слов вырывается только вздох. Иоанн продолжает гладить меня по голове, и я проваливаюсь в сон, чувствуя, как его рука не дает мне утонуть в темноте окончательно. Уже в дреме мне чудится, как тепло его дыхания касается моих волос — словно он прижимается к затылку губами в целомудренном, спокойном поцелуе. Но я уже засыпаю и не могу ни удивиться, ни ответить А утро смывает ночную печаль волной свежести, щебета и ясного света. Наступает новый день, где больше нет места ни Микеланджело, ни греховной тоске о нем.