Лабиринт палаццо

Месяц пролетает как один долгий, тягучий день. Рана затягивается, оставив после себя неровный шрам, который ноет при перемене погоды — но это привычная боль, почти родная. Я учусь с ней жить. За день свадьбы Микеланджело я сижу в комнате и смотрю на приглашение, лежащее на столе. Бумага с золотым тиснением, аккуратный почерк писца — и имя Марии рядом с его именем. Я перечитываю его трижды, а потом рву на мелкие клочки — тщательно. Следующим днем я уезжаю. Дорога до Падуи занимает два неторопливых дня. Я еду один. Пыльные тракты, ночевки в придорожных тавернах, запах конского пота — именно то, что мне нужно. Тишина. Движение. Дальний родственник, синьор Марко ди Венециа, принимает меня радушно. Высокий, сухой старик с пронзительными глазами, он не задавает лишних вопросов — только окидывает меня взглядом, оценивает выправку и кивает. Жизнь в Падуе оказывается простой и ясной. Учения, патрули, вечера в казарме за вином. Никто не знает моей истории, никто не смотрит на меня с жалостью или осуждением. Я был просто Лео ди Венециа — хороший боец, надежный товарищ. Иоанн, как и обещал, приезжает следом. Я узнаю, что он рядом, из монастырского письма — с присущей ему скромностью мой старый друг уведомляет, что нашел некоторые книги, которые я давно хотел прочитать, и готов встретить меня при местном монастыре. И, конечно же, я прихожу к нему — так же, как в Венеции. Мы сидим в библиотеке до глубокой ночи, пьем вино и говорим обо всем на свете. О книгах, о войне, о монастырской жизни. Обо всем, кроме Венеции. Письмо от отца приходит через месяц. Когда прошли свадьба, Микеланджело явился к отцу. Он передал семье ди Венециа крупную сумму золотом и земли — в счет искупления за рану, которую нанес наследнику семьи на турнире. Отец писал, что часть этих земель переходит ко мне, и что теперь я — рыцарь с собственным наделом. Я откладываю письмо и долго смотрю в окно, на вечернее небо над Падуей. Микеланджело заплатил за мою рану. За мою боль. За ту ночь в саду, когда я рыдал в объятиях Иоанна. Но он не прислал мне ни письма, ни весточки. И, конечно же, остался в браке. И я до сих пор не был уверен, что простил его. Я принимаю земли и вымениваю на те, что оказались ближе к Падуе. Отказываюсь жить чужой подачкой и строю собственную жизнь. Я вышел из всего если не с победой, то с ничьей — и готов был этим удовольствоваться. Я съезжаю из казармы в свое небольшое палаццо. Первым моим гостем в нем становится Иоанн. Я жалуюсь на горы земельных записей — долги, договоренности, правила, — которые я не могу даже прочитать, не то что понять. — Я мог бы помочь, — жмет плечами монах, пробегая взглядом свитки. — Здесь все ясно. Конечно, он куда умнее меня. Мне претит просить помочь из дружбы, и я настаиваю на жаловании. Так Иоанн становится моим писцом и камергером, вторым по важности лицом в палаццо. Год пролетает незаметно. Я привыкаю к Падуе, к ее узким улочкам и шумным рынкам. Иоанн ведет мои счета, переписывает документы, отправляет послания, а вечерами мы читаем вслух и спорим о стихах. Я счастлив. Но чем дальше, тем больше я вхож в дворянские дома, и тем чаще мне предлагают женитьбу. Не вслух, не громко. Приводят в гости дочерей, рассказывают о прекрасных сестрах. Я улыбаюсь и слушаю. А порой даже провожу ночь-другую в женских объятиях. Но каждый раз при взгляде на прекрасное лицо, смотрящее на меня с призывом, в горле встает ком. Я вспоминаю Микеланджело. И решаю для себя: до тех пор, пока не успокоится мое сердце, я не женюсь. Я не повторю прошлой ошибки и не поспешу.