Лабиринт палаццо

Лист бумаги передо мной покрывается отстраненным размышлением о «Песни песней». Я пишу, а перед глазами как наяву — красота, воспеваемая с библейских времен. Но я не решаюсь поведать Иоанну о том, что случилось между мной и Марией. Он предупреждал меня, что нельзя ей доверять. А что сделал я? Пошел против его слов. Нет, сначала я должен разрешить то, что наделал, а потом уже рассказывать. Но легко сказать — должен разрешить. Я не знаю, как быть с Марией. Она ведет себя так, будто ничего не произошло. Разве что чаще берет меня под руку, поглаживает мои пальцы. А в кустах шиповника, где никого не видно, она порой тянется навстречу и касается моих губ — украдкой и невинно, как девчонка. И смеется, словно от удавшейся шалости. Я боюсь, что она спросит меня о словах, оброненных в пылу страсти. Но она словно забыла о них, не напоминает ни словом, ни делом. А я не могу о них забыть. Я не знаю, действительно ли люблю ее, или просто поддался настроению и ее нежности. Мое тело отзывается на ее близость и на воспоминания о произошедшем, но душа — в смятении. И я был бы готов удовольствоваться лишь воспоминаниями, но то, как она внезапно припадает к моим губам в саду, тревожит меня. И в один вечер, когда она приносит ужин в комнату, я останавливаю ее: — Мария. Тот раз… ты хочешь большего? Или он был единственным? — А чего хочешь ты? — лишь улыбается она. Тепло, без алчности, которая так свойственна женщинам, добивавшимся моего внимания. Чего я хочу — так это взять ее руку и покрыть ее поцелуями. Развернуть ее ладонь и поцеловать внутреннюю сторону. Медленно подняться по запястью, к рукаву. Потом — двинуться поверх ткани, к локтю. Я так и поступаю. А она не отнимает руки. Ее дыхание ускоряется, когда мои губы находят ее шею. В ту ночь Мария остается со мной, и мы молчим. Я не говорю ей о любви. Она не вцепляется в меня с мольбами. Я изучаю ее тело с благоговением языческого жреца — пальцами и губами, ртом. Ее сдавленный голос сливается со стрекотом цикад, а позже уже я уступаю ее владению языком. Просыпаюсь в одиночестве. Я лежу, размышляя. Так можно провести остаток плена. В безмятежной неге, не обращая внимания на бывшего друга, чья жена целуется со мной днями и приходит вечерами. Он ведь даже не заметит этого — все равно ночуют в разных опочивальнях. А что потом? Я покину это место и оставлю обоих. Микеланджело — с разбитым сердцем. Марию — в одиночестве. Уйду отсюда победителем, обыгравшим обоих. Сволочью, воспользовавшейся их любовью. Вина скручивает меня жгутом. Я снова заявляюсь на ужин. Сажусь ровно по центру стола, отметив, что на этот раз на меня уже приготовлены приборы — меня ждали. И осторожная улыбка, которую дарует мне Микеланджело — она явно задумывается как вежливая, приветственная, но я читаю в ней слишком многое, — давит на меня тяжелее гигантского валуна. Мария разливает вино. Рассказывает о новом платье, как служанка разбила блюдо. Настоящая хозяйка — легкая, неугомонная. Микеланджело слушает молча, с той же сдержанностью, что и в прошлый раз. Он все так же смотрит только на меня, а я на этот раз не смотрю ни на одного из них — лишь перед собой. — Прости, Мария, — роняю я. — И вот тогда-то я решила больше никогда… что? — она запинается на полуслове. — Прости, я вынужден тебя перебить. Я нахожу в себе силы повернуться к Микеланджело. Встречаю его взгляд, не моргая. — Я и Мария переспали. К сегодняшнему дню уже дважды. Я считаю, ты, как ее муж, должен об этом знать.