Лабиринт палаццо

Иоанн снова в моих покоях. Его старая дорожная накидка, скинутая на мою кровать, еще влажна от осенней слякоти — темные пятна на плечах, запах грязи и дождя. Он сидит на стуле у окна. По закрытым ставням барабанит дождь, а лицо монаха освещает свеча. — Я готов вызволить тебя, — говорит писец ровно. Его голос словно бы более сиплый, чем обычно, и я виню во всем ненастную погоду. — Все готово к отъезду. Лошади, люди, маршрут. Война между Венецией и Падуей закончена, так что проверок на дорогах больше нет. Никто не перехватит тебя — в первую очередь сам Микеланджело. Единственное, о чем я вынужден попросить — придется подделать его печать. Он укладывает на стол лист бумаги дрожащей рукой. Читаю — строки о передаче земель, о согласии на обмен, о том, что пленник освобождается по воле синьора Микеланджело ди Венециа. Аккуратно. Безупречно. И с местом под печать. Но меня волнует отнюдь не освобождение из плена. — Неужели ты не читал, о чем я тебе писал? — осведомляюсь я и прекращаю расхаживать по покоям, останавливаюсь перед гостем. — Или мне привести Марию и попросить ее показать шею, чтобы ты понял? Лицо Иоанна становится очень грустным и старым, будто одно лишь напоминание о последнем письме добавило ему с два десятка лет. Он смотрит на меня с бесконечной жалостью. — Читал, — говорит вполголоса. — Конечно, читал. Поэтому я здесь. И поэтому я предлагаю уйти как можно скорее. Да, запачкав руки поддельной печатью. Но я уверен — сеньор ди Вальтеллина и его супруга скорее языки откусят, чем признают, что семейной печатью так легко завладеть. — Нет. — Лео… — Нет, — повторяю я. — Ты знаешь, что я натворил. Ты правда думаешь, что я могу взять и уехать? Я боюсь, что… Глотаю воздух и нахожу силы продолжать, но шепотом, страшась, что сказанные слова могут сбыться: — Боюсь, что он убьет Марию. А потом — себя. Я должен хотя бы удостовериться, что с ними обоими будет все в порядке после… после всего. До сих пор сохранялось хрупкое равновесие. Я больше и пальцем не трогал Марию, опасаясь, что Микеланджело все-таки сорвется. Следы на ней бледнели и истаивали. Пока что я больше не посещал ужины, страшась, что пронизывающий взгляд Микеланджело найдет иную цель. Я верил, что скоро все успокоится. А до того следовало переждать, словно грозу за окном. Иоанн вздыхает и протягивает ко мне дрожащую ладонь, берет за руку. — Твоя доброта — воистину дар Господень, бесценный и нетленный, — он произносит эти слова так бережно, словно признается в чем-то запретном. — Но мне ужасно больно видеть, как ей пользуются. Кажется… Да, это первый раз — первый за все годы, — когда он говорит не обо мне. Не обсуждает то, что чувствую я, не дает совет или наставление. Не делится мнением о каком-либо тексте. А приоткрывает окно в свою душу — по-монашески закрытую от внешнего мира, посвященную лишь Богу. — Я считаю, что эти двое играют тобой. И тебе следует не беспокоиться о них, а спасаться, пока ты не увяз окончательно. Ты уже сделал больше, чем любой другой мог бы на твоем месте. Его голос угасает вместе со взглядом, и на миг он смотрит будто в пустоту. Я мнусь, не знаю, что сказать. Но затем Иоанн отпускает мою ладонь и поднимается со стула. Медленно, будто неохотно. Одной рукой опирается на спинку дольше, чем нужно. — Мне пора, — говорит он. — Предложение останется в силе. Прежде, чем он возьмется за накидку, я шагаю к нему и заключаю в объятье — бережное, но твердое. Он поглаживает меня по спине в ответ. И я снова отмечаю дрожь в его руках. Похоже, он и впрямь пустился в путь больным, лишь бы помочь мне. Это трогает меня до глубины души. — Иоанн, — тихо говорю я. — Пусть ты не всегда понимаешь, что мной движет, а наши мнения расходятся, но я люблю тебя, как свою душу. И бесконечно тобой дорожу. Спасибо, что приходишь на помощь даже в самый мрачный час. — Я буду счастлив, если ты перестанешь искать проблемы, — во все еще сипловатом голосе слышится улыбка. — И просто вернешься домой, в Падую. — Я вернусь, — отстраняюсь я. — Но чуть позже. Хорошо? Он молча склоняет голову и отворачивается к накидке. — Возьми мою, — спохватываюсь я и удерживаю его руку. — Мне все равно выдадут новую, а тебе не помешает что-то потеплее. Он уступает без спора. — Точно не хочешь остаться на ночь? — спрашиваю я, наблюдая, как он облачается. — Льет как из ведра. — Береги себя, Лео, — лишь тихо отвечает Иоанн и уходит. На столе остается бумага — пропуск к моему бегству. А на кровати — сырой плащ. Я ложусь рядом без сил, и ладонью осязаю жесткую, грубую шерсть накидки. Иоанн всегда носил самые простые вещи, даже странно, что он решил забрать мою, дарованную Марией — мягчайшую, подбитую шелком. Наверное, тому виной едва заметная примесь запаха ладана, исходящая от оставшейся у меня чужой накидки, но мне снится, будто я в Падуе. И мы с Иоанном беседуем в библиотеке о стихах Петрарки, как раньше. Проснувшись, я пытаюсь задержаться во сне — мирном и безмятежном, — прежде чем снова окунуться в мир, который я создал.