Лабиринт палаццо

Я решаю разрубить гордиев узел недомолвок — раз и навсегда. Одним промозглым осенним вечером я иду в оружейную. В ту часть палаццо, которой избегаю, а раньше проводил больше всего времени. Дверь скрипит, отворяясь. Меня овевает запах кожи, масла, холодного металла. Микеланджело у стола перед окном, покрывает воском панцирь кирасы. Несколько свечей освещают его работу. Поднимает голову. Смотрит настороженно, словно на дикого зверя, вышедшего на свет костра. — Добрый вечер, Лео, — произносит он, когда я захожу внутрь и затворяю за собой дверь. — Что-то случилось? Иисусе, какой же нелепый вопрос. Я криво усмехаюсь и делаю еще пару шагов. Останавливаюсь в центре комнаты, не зная, куда девать руки. И себя. — Я хочу извиниться. И… не оправдаться, нет… Рассказать, что произошло. Вдыхаю поглубже. Готовый к чему угодно — к тому, что он швырнет в меня кирасу, выгонит прочь или рассмеется. Но Микеланджело откладывает воск и тряпку в сторону. Прислоняется к столу, всем видом показывая, что готов выслушать. — Я поступил отвратительно, — иначе сказать невозможно. — И как гость, и как твой бывший друг. Да, я в плену, но ты проявил себя как достойный хозяин и снабдил меня всем, что нужно. И обращался со мной… Я задумываюсь, пытаясь подобрать слово. Хорошо? Никак? Есть ли способ охарактеризовать его нахождение на краю видимости — такое, что я его едва замечал? Микеланджело пользуется паузой: — Не стоит винить себя в произошедшем полностью, — его голос звучит сжато, но мягко. — Мария… Ее очарование безгранично, и она знает, как им пользоваться… — Нет, не перебивай, прошу, — поднимаю я ладонь. Выталкиваю слова из горла: — Еще не все сказал. Боюсь, если запнусь сейчас, не смогу договорить. Он уступает молчаливым кивком. Свет свечей вырезает его светлый контур напротив меня, но лицо скрыто в тени, и его выражение сложно понять. — Я думал отвлечь тебя на Марию. Позволить вам… полюбить друг друга, — становится легче, и поток слов нарастает, ускоряется, как из прорванной плотины. — Она уже любит тебя, так что дело за малым — привлечь твой интерес к ней. Она умна, красива, и я пытался понять, почему ты не видишь этого, ну и… Мы сблизились. Моя речь неуклюжа и звучит скорее как признание в чувствах. Даже в тени я вижу, как омрачается лицо напротив. Поэтому спешу продолжить: — Но пока я общался с ней, говорил о тебе, пытался понять тебя, то понял — мне нравится видеть, как ты ревнуешь. Как тебе плохо из-за меня. Тогда я словно вижу твое сердце как на ладони. Вижу, что ты не пытаешься меня перехитрить, решить за меня, а просто… хочешь, чтобы я был твоим. Он не шевелится. Грудь едва движется, будто забыл, как дышать. Но нет, я все еще не договорил. Еще осталась последняя капля откровения, которой я должен поделиться. — Я понял, что люблю тебя, Мик, — мой голос срывается в шепот, но я откашливаюсь и продолжаю громче, так, чтобы он точно все услышал верно. — Не только как друга. Но и как любовника. Слова жгут язык, приходится выплевывать их, как раскаленные угли, не задерживая во рту — иначе я сгорю. — Мои чувства — низменные и извращенные. Это не та чистая любовь, о которой я читаю в книгах. И, возможно, совсем не то, чего хочешь ты. Я не знаю, как низко могу пасть и как далеко зайду. Если ты не хочешь, чтобы все это обрушилось на тебя, то отпусти меня из плена. Немедленно. И больше не ищи встречи. Это… это твой последний шанс жить спокойно. Мой голос снисходит на нет, а на душе — умиротворение. И мне безразлично, что последует дальше. Ведь вся буря, которая бушевала в моей душе последние месяцы, наконец нашла выход, и от легкости мои руки и ноги обмякают, словно набитые шерстью. Микеланджело двигается медленно, будто под водой. Он делает шаг. Еще один. Я смотрю на его движения, не думая, к чему они ведут. Сейчас он может хоть выбросить меня из окна — я не стану сопротивляться. Но вместо того он протягивает руку и касается моего лица — так бережно, словно оно выточено из хрусталя. Перед глазами мелькает образ — пурпурное ожерелье на шее. Синие следы пальцев под ненароком стянутой перчаткой. Их оставили эти же руки. Он способен сломать меня, если захочет. Но прикосновение едва ощутимо, а движение замедляется еще сильнее. Он склоняется навстречу и касается моих губ своими. Если бы я стоял с закрытыми глазами, то подумал бы, что на мое лицо слетел опавший лист — настолько легким выходит касание. Он едва осязает меня, и дышит так медленно и поверхностно, что я не мог бы принять его дыхание за ветер. Но тело, находящееся рядом с моим, говорит совсем об ином. Не об осторожности, а о силе, тянущей навстречу. Он одеревенел, напряжен и чудится, что стоит протянуть руку навстречу — и сломается. Мое сердце колотится — страх и возбуждение, смешанные, неразделимые. Поцелуй не углубляется. Вместо того Микеланджело прерывает его и отстраняется — с видимым усилием, будто разжимает ладонь, стиснутую на рукояти клинка. — Приходи на завтрашний ужин, — произносит он почти неслышно. — Я буду счастлив, если ты разделишь его с нами. Затем он делает шаг назад и отворачивается к доспехам. Берет тряпку. Начинает водить по металлу — ровно, механически. Я стою. Смотрю, как двигаются его плечи. Как блестит сталь. Не понимаю, что произошло, что у него в голосе. Одно понимаю точно — мне больше нечего сказать. Выходя, прикрываю дверь — и замираю в коридоре, зажмурившись. Вместо покоя снова подступает лавина чувств. Хочу вернуться и сломать стену между нами. Хочу ощутить желание в его прикосновении. Это что, наказание за все, что я натворил? Шорох вдруг прекращается. Вырванный из мыслей внезапной тишиной, я осторожно подглядываю в щель между дверью и косяком. Микеланджело стоит неподвижно. Он дышит — глубоко, медленно. Пальцы вцепились в столешницу. Потом — он резко оборачивается и идет к двери. Кулаки крепко сжаты, а лицо даже в полумраке пугает своей белизной. Я отшатываюсь и стремглав мчусь прочь по коридору. Успеваю сбежать по лестницу до того, как слышу скрип дверных петель. Меня не преследуют.