Лабиринт палаццо

Ужин тем вечером проходит тихо. На столе — печеные груши, жареные каштаны, как обещала Мария. Я насыщаюсь и участвую в обычной беседе. Ее ведет Мария, подталкивая своими фразами то меня, то Микеланджело отвечать ей. И я понимаю, что отстраненность между ней и мужем — ее больше не было. Он поддерживает ее ничего не значащий разговор. Она смеется. Я осторожно ловлю взгляд мужчины и понимаю — стена, бывшая между ними, рухнула. Но Мария не дает мне унывать. Она подливает вино и тепло улыбается мне. Спрашивает, как хорошо приготовлены груши. Я поддаюсь ее мягкости и пытаюсь забыться. Не выходит. Меня гложет то, что Микеланджело едва ли смотрит на меня дольше, чем нужно. Он говорит со мной вежливо, но отстраненно — почти так же, как раньше с Марией. И мне чудится — лишь чудится, но я готов обмануться, — что лишь тогда, когда я не вижу, его взгляд касается меня, словно обнаженное лезвие. Мы сидим допоздна, и Микеланджело уходит первым. Я обмякаю, когда мы с Марией остаемся вдвоем. Она тянется ко мне через стол и берет за руку, поглаживает по костяшкам пальцев. Одними губами произносит «не торопись». Да. Я помню. Привыкнуть друг к другу. Она остается со мной той ночью и развеивает мои тревоги. В следующие дни я возобновляю общение — поверхностное, легкое. Захожу в кабинет, когда он работает с бумагами, предлагаю помощь. Он просит очинить перья — и без того очиненные. Понимаю, что это лишь повод, чтобы оставить меня рядом и обменяться парой фраз о том, как размыло дождем дорожки в саду. Встречаю у ворот вместе с Марией, когда он возвращается из города. Беру коня за повод вместо слуги, словно когда-то, когда я был оруженосцем, спрашиваю о дороге. И провожаю ранним утром, когда Мария еще спит. По утрам мы едва ли здороваемся, и нас сопровождает лишь заспанный конюх, но почему-то мне кажется, что еще немного — и он склонится напоследок, чтобы запечатлеть поцелуй у меня на лбу. Но этого не происходит. Микеланджело осторожен. Избегает прикосновений кроме случайных: плечо в дверном проеме, касание пальцев, когда я передаю перья. Он избегает любой темы, кроме ни к чему не обязывающей. И не упоминает о воспоминаниях. Ни об одном. Будто мы познакомились вчера, а не в детстве. Той ночью Марии нет со мной рядом, чтобы еще раз рассказать мне, как важно выжидать. Утром я иду не в библиотеку или сад, а напрямую в оружейную, где, как я знаю, рыцарь одевается в доспех. — Ты так и не обзавелся оруженосцем, — вздыхаю я, заходя в комнату, освещенную одинокой свечой. Микеланджело стоит, уже одев поддоспешник, он закрепляет поножи, поставив ногу на скамью. Косится на меня. — У меня больше нет столько денег, чтобы содержать личного слугу, — коротко отвечает он. И верно. Все слуги, которых я встречал в палаццо — подчиненные Марии. И стража, и служанка, и временные работники. — Давай помогу… — Не стоит, — отказывает он с такой поспешностью, что у меня больше не остается ни единого сомнения. Микеланджело избегает меня. На сердце тяжелеет. Я отступаю. Но едва он снова берется за пряжки, как я бесшумно обхожу и обхватываю руками со спины вдоль пояса — ловко, почти как в борьбе. Но не пытаюсь свалить — лишь удержать рядом. Тело под моими руками каменеет. — Что не так? — шепчу я в его ворот. От него пахнет потом и лавандой. — Чего ты боишься, раз постоянно уходишь, стоит мне приблизиться? Чувствую, как движутся его ребра под моей грудью — он делает глубокий вдох. И отвечает, почти неслышно: — Я боюсь снова тебя потерять. И это теперь-то? Когда я сам сделал шаг ему навстречу, практически падаю ему в руки и признался в самых греховных мыслях? — Не потеряешь, Мик, — выдыхаю я ему в затылок. — Я здесь. Одна его ладонь находит мою, так же бережно, как в прошлый раз, когда я пришел в оружейную. Но эта нежность мимолетна — почти сразу его пальцы обхватывают мои с цепкостью капкана. Микеланджело поворачивает голову, и я вижу огонь в его глазах. Всепожирающий, голодный. Тот самый взгляд, который он прятал от меня — на расстоянии вдоха. — Я говорил так же. Мне не хватает воздуха. Всплывает полузабытое воспоминание — ночь в купальне, когда я отдался ему. И он уверял, что не даст себя потерять… Но это было до того, как он решил меня «спасти», женившись на Марии. Мысли мечутся в моей голове, но их перебивает болью. Я морщусь и отшатываюсь, вырывая руку. Растираю ее — на коже остался след от перчатки. — Прости, — вырывается у него вместе с выдохом. — Я не хотел… Но я уже отступаю, прочь от протянутой руки. Неосознанно — мной ведет первобытный страх. Что его хватка сомкнется в следующий раз не на пальцах, а на шее, и в попытке удержать меня он заточит не в плен, а в могилу. Наваждение спадает, когда я бросаю взгляд на его лицо. Он замер в ужасе — будто это не он стиснул мою ладонь, а я пытался вцепиться в глотку. И все-таки Мария права. Ни он, ни я не готовы на что-то большее. Мы не верим друг другу. Я боюсь того, что он сделал со мной. И он боится того, что я могу с ним сотворить. Я не знаю, как выйти из заколдованного круга. — Подготовлю лошадь, — тихо говорю я и отступаю к двери. — Подходи к воротам, как оденешься, провожу тебя в город. В коридоре холодно. Мне горько.