Лабиринт палаццо

Сургуч запечатывает письмо, и я жду, уложив ладонь на бумагу, пока он застынет. Отправлю завтра с утра. На этом листе все, что я пережил, и с каждой строкой во мне нарастала уверенность — скоро вернусь в Падую. Именно этими словами я закончил послание Иоанну. За окном — осенние сумерки. Я накрываю трепещущий огонек свечи колпачком и выхожу, оставив письмо на столе. Время ужина, за которым я собрался поговорить, честно и открыто, с обоими пленителями. Прихожу первым, пока служанка еще расставляет еду. Ловлю косой взгляд, но ей хватает ума помалкивать. Может, она и треплется о происходящем где-нибудь на рынке, но, право, каких только слухов не ходит о власть имущих. В них уже привыкли не верить и лишь смеются, когда кто-то совсем уж передергивает с деталями. Но сейчас я невольно задумываюсь, все ли сплетни о дочери дожа были выдумками. По ставням начинает накрапывать дождь. Сквозь постукивание капель я слышу шаги в коридоре. Женский голос. Мужской смех. Теперь они общаются — без меня. Облегчение пополам с уколом ревности — я морщусь и наливаю вина в кубок, отпиваю. — А я ей и говорю… О, Лео, ты уже здесь! — радостно восклицает Мария, едва зайдя в комнату. Я ловлю отблеск улыбки на лице Микеланджело, но она замирает и гаснет, когда он видит меня. Сменяется настороженным взглядом — словно у волка, почуявшего охотника. — Я хочу поговорить. С вами обоими. Служанка, раскладывавшая фрукты по блюду, замирает и бросает взгляд на госпожу. Та делает взмах рукой, и в то же мгновение прислуги и след простыл. — За ужином или позже? — уточняет Мария, подходя к своему месту. Микеланджело усаживается справа и, следуя моему примеру, наливает вина в кубок, пьет крупными глотками. — Не хочу с этим тянуть, — я отодвигаюсь от стола, так, чтобы поменьше крутить головой. — Может, вы просто отпустите меня? В Падую. Я здесь больше не нужен. Вы справитесь дальше самостоятельно. Уже поладили в постели и стали общаться, так к чему… Говоря, я замечаю странную вещь. Мария. Сначала, конечно, она смотрит на меня, и на ее подвижном лице я читаю тревогу, разочарование, смятение. Но затем короткой вспышкой все сменяется холодом и строгостью — и она смотрит на Микеланджело. А тот смотрит на нее, чуть подняв плечи, исподлобья. И я замолкаю, переводя взгляд то на нее, то на него. Первым не выдерживает Микеланджело. — Я ничего не делал, — раздраженно говорит он жене. — Он сам решил обнять меня утром. А Мария сощуривается и издает тихий, шипящий выдох — крайне неодобрительный. Смотрит на него, словно на слугу, пролившего вино на сукно. Постукивает дождь. И тут в моей голове что-то щелкает. Все сходится в единую картину. — Ты… — и смотрю на мужчину, не веря в то, что собираюсь сказать. — Ты докладывал ей о каждом шаге. И слушался ее. Значит, поэтому ты ко мне не приближался? Поэтому медлил? — А ты будто не докладывал, — прожигает он меня ответным взглядом. Зверь, загнанный в угол. — И не слушал, что она тебе говорит. — Микеланджело!.. — предупреждающе окликает Мария. Я перебиваю, не глядя на нее: — А своя голова у тебя есть? Не мог поступать так, как считаешь верным? Или хотя бы говорить, что думаешь? С каких это пор ты стал безвольной марионеткой? — Так, как я считаю верным? — повторяет он, и его губы расходятся в кривой, больной ухмылке. — Я так однажды уже поступил. Вот он, результат, сидит напротив. А ты, ты меня отверг. Я делаю глубокий вдох и опираюсь локтями о колени, закрываю лицо ладонью. Как ни тяжело признавать, но он прав. Микеланджело, со всей его храбростью и яростью, блистал на поле боя. Но не в делах сердечных. И когда решил действовать сам, то разрушил все. — Я не хочу потерять тебя снова, — его голос смягчается, теперь я слышу в нем тот же страх, который видел сегодня утром, когда отступил прочь. — Я… я не выдержу. И если Мария говорит подчиниться, и тогда ты сам придешь ко мне — я готов быть хоть марионеткой, хоть подстилкой. Слова дрожат и ломаются вместе с дыханием. Он осекается. И я понимаю, почему. Сказать такое, растоптать свою гордость вслух — это… — Я никогда не считала тебя ни тем, ни другим, — шепчет Мария, и ее тонкий голос исполнен бесконечной жалости. — Я всегда хотела тебе лишь добра, любовь моя. И я понимаю, чего тебе стоило оставаться в стороне. Микеланджело не отвечает. А я будто наяву слышу голос Иоанна, сравнивающий ее с праматерью Евой. Которая не желала зла, делясь плодом познания. — Лео, — зовет она меня. — Прости, что мы… что я держала тебя в неведении. Но клянусь святым Распятием, я не лгала. Ни разу. Ее голос звенит. Поднимаю лицо от ладони и смотрю на нее. — Разве я хоть раз толкала тебя к нему? — спрашивает Мария, чуть выпрямившись и заглядывая мне в глаза. — Или к чему-то принуждала? Я лишь помогла понять, что ты на самом деле чувствуешь. — Чего ты добивалась, запрещая ему… — я запинаюсь, подбирая слово. — Все? — Чтобы ты перестал бояться, — поясняет девушка. Ее взгляд мечется по моему лицу, но в голосе я не слышу фальши. — Я помню, как тебя напугали следы на мне. И как ты злился, когда оказался здесь. Стоило бы ему проявить хоть малейшую страсть, показать хоть толику желания — и ты бы сбежал. В этих извращенных речах я вижу смысл. И впрямь, стоило ему всего раз взять меня за руку крепче, чем следовало бы, как я отстранился. Что бы произошло, вздумай он поцеловать меня не с легкостью ветерка, а со всей страстью, на которую был способен? Одной лишь попытки представить хватает, чтобы у меня перехватило дыхание. И я не знаю, от чего больше — от страха или желания. — Я заботилась о тебе от всего сердца, — Мария протягивает руку ладонью вверх, в бессильном жесте, словно бы преподнося мне оное. — И полюбила всей душой. Умоляю, прости меня за то, что я рассказала все сразу. Ласковые речи и плавные движения — Микеланджело говорил верно, ее очарование безгранично. И вдруг меня осеняет — Иоанн был прав еще в одном. Они играли со мной все это время. Она укутывала в сладостный кокон из заботы и нежности, чтобы позже ко мне, растерявшему любое желание сопротивляться, подобрался тот, кто до того держался в стороне. Во мне бурлит гнев. Я злюсь на себя, на них, а пуще всего — на то, что почти готов поддаться. Но меня осеняет мысль получше. Они поиграли со мной? Замечательно. Теперь — моя очередь. — Прощаю, — выдыхаю я сквозь зубы. — Но если вам еще есть, что рассказать, самое время это сделать. Потому что позже, если я узнаю, что вы о чем-то умолчали — то уничтожу вас обоих. Словом. Делом. Как сумею. Обвожу их взглядом. Микеланджело смотрит совсем иначе, нежели раньше. С опаской. Будто теперь боится не потерять, а получить. Мария же, на которой я снова задерживаю взгляд — с обожанием. Мне чудится, что если я скажу еще хоть одно резкое слово — и она упадет мне в ноги. — Больше нам нечего рассказать, синьор ди Венециа, — шепчет она, а на ее алых губах блуждает мечтательная улыбка. — Но если вы желаете обрушить на меня ваш гнев — я в вашем распоряжении. Дать ей то, что она хочет? Нет уж, потерпит. Сегодня моя очередь получать желаемое. И у меня есть отличная мысль, как именно этого добиться. — Мария говорит верно, Мик, — я больше не обращаю внимания на девушку, вместо этого смотрю в упор на Микеланджело. — Тебе достаточно подчиниться, чтобы я пришел к тебе. Он смотрит непонимающе. Что ж, разъясню: — Сейчас мы оба с тобой в тупике. Я боюсь, что ты навредишь мне. Ты — боишься, что я сбегу, стоит тебе меня коснуться. Так почему бы не сменить роли? Слышу призрачный смешок слева от себя, но не обращаю на него внимания. Куда больше меня занимает медленно зажигающийся огонек понимания в темных глазах. И это все, что требовалось. Удовлетворение клокочет во мне, кончики пальцев покалывает от нетерпения. Я встаю с места. — За мной. Оба. Мне не нужно оглядываться, чтобы знать — и Микеланджело, и Мария следуют моему примеру, покорно и безропотно. Мы оставляем зал, в котором разлиты аппетитные запахи и все подготовлено к трапезе, и вместо того идем на второй этаж палаццо. Я крепко держусь за перила лестницы — меня настигает головокружение от восторга, который я испытываю при осознании наконец обретенной власти.