Лабиринт палаццо

Я помню, где его опочивальня — мы не раз засиживались там допоздна. Стук дождя по плотно закрытым ставням, вместительные шкафы, забитые затхлым фамильным тряпьем. А на широкой кровати, десятилетиями служившей семейству ди Вальтеллина, мы валялись за разговорами, вином, обсуждением того, какая жизнь нас ждет. Я слишком хорошо помню эту комнату. Волна ностальгии окатывает меня, и на миг я забываюсь, застыв посередине. В чувство приводит юркнувшая мимо Мария — она зажигает свечу на столе, и свет озаряет красную с золотом роспись стен. Стучит засов. Обернувшись, я вижу, как Микеланджело медлит, прежде чем убрать от двери руку. Но он все же поворачивается — движением скорее беспокойным, нежели решительным, и вместе с огоньком свечи в его глазах поблескивает страх. Темнота внутри снова шепчет о том, как хорошо поменяться местами, хотя бы раз. Пусть и он сам окажется пленником в собственной комнате, поймет, каково было все это время. И я делаю пару шагов навстречу. Микеланджело поворачивается навстречу — больше похожий на бойца, изготовившегося к бою, нежели на любовника, ждущего долгожданной встречи. Но когда я провожу ладонью по его лицу — шершавому от отросшей за день щетины, исцелованному осенним солнцем, — то чувствую перелом. От страха — к настороженности. Неуверенности. И даже едва заметному томлению — оно прячется в дрогнувших под пальцем губами, опустившихся в ожидании веках. Но я не накидываюсь сразу же. Нет. Пусть подождет, пока наше дыхание сплетается, пусть прячет взгляд, пока я смотрю так пристально, как могу. Мне позволительно отомстить за все время неведения. Краем уха слышу шорох платья — Мария подходит ближе. Она не вмешивается, лишь молча наблюдает, и меня это полностью устраивает. Довольно служить нашим посредником. От его шеи пахнет доспешной кожей, пылью. Мне приходится уткнуться носом и вдохнуть вплотную, чтобы наконец почуять иной запах — его собственный, мускусный, больше подходящий животному, нежели человеку. Его не спрятать лавандовой водой, как ни старайся. От него всплывают обрывки воспоминаний — все до единого связанные с ним, — и в сосредоточенный холод, заведший меня сюда, прокрадывается нежданное тепло. Я вспоминаю о том, что люблю его. Чужие ладони осторожно ложатся на мои бока. И это прикосновение вырывает из снизошедшего спокойствия. Я отстраняюсь — ровно настолько, чтобы взять Микеланджело за плечи и развернуть, прочь от себя. Он, уже тянувшийся ко мне, не ожидает резкого движения, и я справляюсь без усилий. — Мария, — зову я, бросая взгляд вбок. Она, прислонившаяся к стене, склоняет голову. Глаза, обычно светло-голубые, по-ночному черны. — Помоги мужу раздеться. — Да, синьор, — журчит ее голос, и Мария проскальзывает к Микеланджело, становясь между ним и дверью. Сначала она запечатлевает короткий поцелуй на его подбородке, и только потом следует моему указанию. Без лишней спешки. Я изучаю обнажающееся тело. Прикусываю шею на границе загара — под доспехами кожа остается светлой. Веду ладонями по груди и животу — я видел их бесчисленное множество раз, но никогда не пытался осязать каждую мышцу, каждую ложбинку. Никогда не решался представить, что Микеланджело может принадлежать мне. Его руки пытаются блуждать следом за моими, тянутся к ними в попытке ответного прикосновения, но я ловлю его за запястья и давлю, укладываю чужие локти на дверь. Мария, оказавшаяся в ловушке его рук, не теряется — я слышу, как тихое, поверхностное дыхание гаснет в звуке поцелуя. Я обнимаю его со спины, прижимаясь вплотную. И заявляю о своей власти, крепко сжав ладонь вокруг единственного места, где до сих пор отказывал в прикосновении. Нечто голодное и жадное урчит внутри, когда в груди под моей рукой вибрирует стон, и его эхом подхватывает девушка, поймавшая чужие губы в свой плен. Я ощущаю себя на вершине мира — вот так, обнимая его со спины, заставляя наслаждаться движением рук. И прекрасным подтверждением тому, насколько ему хорошо со мной, служит крупная дрожь, совсем скоро прошивающая тело. Я ловлю ее полностью. Прижимаюсь лицом к бугоркам позвоночника. Собираю влагу ладонями, пока остатки напряжения покидают его тело, и он дышит, уткнувшись лицом в предплечье. Мария неразборчиво мурлычет что-то ему на ухо. Она обнимает его, но одновременно — и меня, поглаживает пальцами лопатки. Мне почти больно от желания овладеть им, таким расслабленным, беззащитным. Отголоски злости, похоть, нестерпимая нежность — все смешивается воедино. Я тороплюсь обнажиться — настолько, насколько необходимо. — Подожди… — бормочет он сипло. — Сначала нужно… — Знаю, — доказываю тем, что сначала использую пальцы, залитые его же семенем. И все равно Микеланджело глухо шипит. — Я хорошо помню наш прошлый раз. Я не повторю твоей ошибки. Мне нравится, когда его плечи вздрагивают от боли. — Плохой мальчик, — бормочет Мария, прикусывая мужа за ухо. — Ты, — перебиваю я, и она замирает — с губами на мочке, взглядом на мне. — На колени. Более подходящего способа заткнуть сейчас ее болтливый рот не существует. Но Мария и не против, судя по похотливой ухмылке, которая мелькает на влажных губах, прежде чем она скользит вниз. Я дожидаюсь, чтобы в его вздохах начало прорываться удовольствие. Направляю себя. И тогда мне наконец становится хорошо — так, как в жизни не было. Я слышу его голос и собственный. Все мысли, планы, намерения оставляют меня — хочется наконец раствориться в его тепле и в жгучем, разливающемся по всему телу жаре. Я отбрасываю все и рассказываю без слов, насколько сильно хочу его. Мы так и не возвращаемся к накрытому столу, вместо того увлеченные пиршеством плоти и желаний.