Лабиринт палаццо

Если бы я выбрал вспомнить, как прошел ноябрь, то вспомнил бы в первую очередь то утро. Я сплю — крепко, ведь прошлый вечер отнял немало сил. Но даже сквозь сон чувствую прикосновение. Оно мягко поднимает меня из сна. Ладонь — не мягкая и женственная, но крупная, с жестко очерченными подушечками мозолей. Однако ее касание настолько нежно, что могло бы принадлежать цветочному лепестку. Сначала оно кажется скорее задумчивым. Пальцы рисуют круги на спине. Замирают от глубокого вдоха. И успокаивающе поглаживают, когда я вытягиваюсь, чтобы лечь удобнее. В полусне мне нравится тепло, исходящее от его тела. Сухое и ровное, оно согревает озябшие плечи, на которые не хватило одеяла. Когда его рука осторожно подгребает меня ближе, я не сопротивляюсь, лишь вытягиваю шею, чтобы ее было удобнее целовать. Микеланджело больше не напоминает мне ни зверя, ни безумца. Его страсть, когда он не копил ее долго, становилась мягче, длилась дольше. И потому тем утром я медленно пробуждаюсь под ласками его губ и ладони, блуждающей по телу. И постепенно я начинаю хотеть большего. Он не касается меня там, где я уже хочу. Но и не тратит время на подготовку — ни к чему, предшествующий вечер был достаточно жарким, чтобы тело уступило без сопротивления. И оно уступает. Вместе с тихим стоном, который вырывается изо рта и простреливающим до кончиков пальцев наслаждением. Сквозь сощуренные от удовольствия веки я вижу, как шевелится спавшая до того Мария — ее потревожил мой голос. Но стоит ей бросить непонимающий взгляд на меня, как выражение лица перестает быть сонным. Ее губы трогает улыбка. Ей нравится смотреть на нас, замирая, подобно змее перед укусом. А потом — ластиться и приникать ближе, присоединяться. Тем утром она делает то же самое — смотрит на меня влажно блестящими глазами и закусывает губу, пока ее ладонь ныряет под одеяло. Ему же — нравится обнимать меня и пробовать на вкус. Вот и сейчас он притянул мою вялую, обессиленную ладонь к себе, чтобы погрузить во влагу рта. И он никогда не возражает, если я желаю поместить вместо ладони нечто более весомое. Но не сейчас. Сейчас больше всего он хочет быть глубоко внутри меня. Словно бы так наконец может пробраться в самое мое сердце и оставаться там всегда, в тепле и неге. Я чувствую это по тому, как крепко он держит меня за бедро, удерживая на боку, по тому, как дыхание и губы касаются моего плеча. Я никогда бы не подумал, что он может отличаться терпением и растапливать мое тело мягким, неторопливым ритмом так долго. Я все еще осознаю, что Мария смотрит на меня, но больше не могу контролировать лицо или голос, или пальцы, до белизны костяшек впившиеся в простынь. Держусь изо всех сил, чтобы не касаться себя и не прервать медленно нарастающее блаженство слишком рано. Но тут в игру наконец вступает Мария. Она приникает ко мне — так, чтобы я ощутил ее тепло всем телом, погрузился до конца. Она ловко пользуется силой Микеланджело — ни ей, ни мне не нужно двигаться, все усилия только на нем. Но он настолько сосредоточен на мне, что не обращает внимания на хитрую девушку. А она крадет мое дыхание глубоким поцелуем. Мне остается лишь вцепиться в ее мягкое тело, отчего она всхлипывает, но только яростнее подается навстречу. Я выдыхаю его имя в ее губы, когда перед глазами меркнет. Какое-то время мы еще остаемся рядом. Сплетенные воедино, взмокшие, тяжело дышащие. Я нахожу в отяжелевшем теле силы повернуться. Целую Микеланджело в пересохшие губы. Он отвечает неторопливо, но без малейшей задержки. Мария, счастливо вздохнув, утыкается мне в грудь и лениво покусывает, отчего я вздрагиваю. В то утро я ни о чем не думаю. Я растворяюсь в любви, перетекающей между нами, словно дыхание.