12 правил выживания

Я рыбкой нырнул под стол и свернулся в клубок, подтянув колени к самому подбородку, и вжался спиной в ледяную стену, места было катастрофически мало. Пыль забивалась в нос, заставляя бороться с желанием чихнуть, а от холодного линолеума мгновенно застыли ноги, я закрыл глаза, зажал уши ладонями так сильно, что в голове зазвенело, и перестал дышать. Шлеп. Хруст. Шлеп. Хруст. Шаги приближались, и они были совершенно неторопливыми, как у хозяина, обходящего свои владения. С каждым его шагом температура в каморке падала еще на пару градусов, я чувствовал, как иней покрывает пластик системного блока рядом со мной. Шаги затихли прямо за окном. Он стоял там, я спинным мозгом ощущал его присутствие, оно и верно, гравитация вокруг будки исказилась. Все бы ничего, но человеческое любопытство — это проклятие, мой мозг, одурманенный страхом и адреналином, сыграл со мной злую шутку. Я чуть-чуть ослабил давление ладоней на уши и приоткрыл один глаз. Мой взгляд упал на выключенный экран монитора, стоящего на краю стола. Черный глянцевый пластик работал как идеальное зеркало, и в этом зеркале отражалось окно. Оно действительно было трехметровым, ему пришлось пригнуться, чтобы заглянуть в амбразуру каморки. На нем сидел безупречно скроенный деловой костюм, но даже в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь щели жалюзи, я видел, что ткань — это не ткань. Это были лоскуты человеческой кожи, сшитые вместе грубыми черными нитками, на левом лацкане, прямо над кармашком, из которого торчал платочек из чьих-то светлых женских волос. А вместо головы… Массивный, черный советский дисковый телефон сидел прямо на широких плечах, врастая в окровавленную шею толстым витым проводом. Трубка покоилась на рычагах, как рога какого-то техногенного демона, диск номеронабирателя тускло поблескивал. Тварь стояла неподвижно, «глядя» в окно. Я затаил дыхание, молясь, чтобы он ушел, просто постоял и ушел. Но в этот момент телефонный диск на его шее с сухим треском провернулся сам по себе. Он всё заметил, он увидел мое отражение в мониторе. Тварь медленно подняла огромную, обтянутую бледной кожей руку и постучала длинным, пожелтевшим ногтем по стеклу. Тук. Тук. И в ту же секунду тишину каморки разорвал пронзительный, оглушительный звон. ДЗЗЗЗЗЗЗ-ДЗЗЗЗЗЗЗ! Звонил телефон на столе, звук был таким резким, что я едва не вскрикнул, ударившись затылком о столешницу. ДЗЗЗЗЗЗЗ-ДЗЗЗЗЗЗЗ! Я зажмурился, вжимаясь в пол, кусая губы до вкуса железа, звук звонка становился громче, ввинчиваясь в мозг, заставляя глазные яблоки пульсировать от боли. А затем к звону примешался голос, он исходил не из динамика, он звучал прямо в моей голове. — Алексей — голос был располагающим, успешного топ-менеджера, предлагающего сделку века. — Вы отлично справляетесь, ваши показатели стрессоустойчивости впечатляют. Компания готова предложить вам повышение. — Пошел нахуй, — прохрипел я, не разжимая губ. — Оклад увеличится втрое, — продолжал голос, игнорируя меня, звонок телефона на столе стал невыносимым, из носа потекла тонкая струйка крови. — Полный социальный пакет, вечная страховка. Вы станете частью чего-то большего, частью меня, Алексей. На мониторе я видел, как рука твари потянулась к стеклу, пальцы с неестественным количеством фаланг начали медленно, словно сквозь масло, проходить прямо сквозь стекло, не разбивая его. — Сними трубку, Алексей, и мы обсудим условия контракта. Рука твари тянулась к столу, я понимал, что если его пальцы коснутся меня, я пополню коллекцию лоскутов на его пиджаке. Звонок разрывал барабанные перепонки, я больше не мог этого терпеть. Я резко выскользнул из-под стола, вскакивая на ноги. Рука твари, прошедшая сквозь окно, замерла в воздухе, всего в полуметре от меня. Я схватил трубку телефона. — Я увольняюсь, блять! — заорал я прямо в микрофон и со всей дури, наотмашь, ударил тяжелой эбонитовой трубкой по тянущейся ко мне руке. Раздался хруст ломающихся костей, тварь за окном издала звук, похожий на скрежет модема при подключении к интернету, только усиленный в тысячу раз. Рука резко отдернулась назад, выскользнув из каморки. Я бросил трубку обратно на рычаги, мониторы мгновенно вспыхнули, обогреватель радостно загудел. За окном никого не было, только вмятина на жалюзи напоминала о том, что рука Начальника пыталась пробиться внутрь. Я рухнул в кресло, тяжело дыша, вытирая кровь с лица дрожащим рукавом. Часы показывали: 04:55 Оставался час, но после всего дерьма, я знал, что этот час будет самым длинным в моей жизни, я придвинул к себе журнал, взял ручку и, оставляя на бумаге кровавые отпечатки пальцев, написал: «Если Начальник звонит — пошли его нахуй и бей трубкой по рукам. Корпоративная этика здесь не работает». Я откинулся на спинку скрипучего кресла, чувствуя себя так, словно за эту ночь постарел лет на сто, все мышцы ныли, как после жестокой драки, во рту стоял стойкий привкус меди и пыли, а левая рука, замотанная окровавленным бинтом, пульсировала тупой, изматывающей болью. — Фух… — выдохнул я в пустоту каморки. — Просто пиздец. Мозг отчаянно требовал разрядки, чего-то простого, яркого и абсолютно тупого. Хотелось включить Ютуб, посмотреть какой-нибудь мультик, аниме, нарезку с падающими котами — что угодно, лишь бы вытеснить из памяти образ трехметровой твари с телефоном вместо башки. Я полез в карман джинсов и достал свой сенсорный смартфон, нажал на кнопку блокировки. Черный экран. Я зажал кнопку питания, ничего, телефон помер смертью храбрых. Батарея, которая еще вечером показывала восемьдесят процентов, была выжжена в ноль, видимо, здешние аномалии жрут не только человеческий страх, но и электроэнергию. — Сука, — я в сердцах швырнул бесполезный кусок пластика и стекла на стол. Связи с внешним миром больше не было, даже иллюзорной. Я остался один на один с девятью мониторами, показывающими серый, зернистый ад, и часами, которые издевательски медленно перещелкнули на 05:05. Я потер воспаленные глаза и уставился в экраны, на складах было тихо, никаких фигур в комбинезонах, никаких инвалидных колясок, просто пустые асфальтовые площадки и ржавые ворота. Скряб… Скряб… Скряб… Кто-то скребся в металлическую дверь каморки, не так, как стучала та тварь, притворявшаяся моей матерью. Это был звук когтей, затем раздалось тихое, жалобное поскуливание. Я напрягся, вспоминая записи в журнале. Правило №9. Собака. «Иногда по территории бегает огромный черный пес. Если он подбежит к каморке и начнет скулить — можешь кинуть ему кусок колбасы через приоткрытую форточку». Я осторожно поднялся с кресла и на цыпочках подошел к окну, жалюзи были опущены, но сквозь вмятину, оставленную Начальником, образовалась небольшая щель. Я прильнул к ней глазом. В тусклом свете луны, пробивающемся сквозь тучи, я увидел ее. Собака была просто гигантской, размером с хорошего теленка, с густой, смоляной шерстью, которая, казалось, поглощала свет. Она сидела у двери, опустив массивную голову, и ритмично скребла когтями по металлу, издавая звуки, похожие на плач брошенного щенка. «Хороший знак, — вспомнил я слова предшественника. — Значит, ничего крупного не вылезет». Я метнулся к пакету, там была палка дешевой, крашеной салями, которую я брал себе на бутерброды. Я схватил колбасу, сорвал зубами пластиковую упаковку и вернулся к окну. Форточка представляла собой узкую щель в верхней части стеклопакета, я осторожно повернул ручку и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы пролезла колбаса. В нос тут же ударил запах псины, смешанный с ароматом мокрой земли и старой крови. — На, жри, — прошептал я и высунул палку салями наружу, стараясь, чтобы мои пальцы не пересекли границу рамы. Колбаса с глухим стуком упала на асфальт, чкуление прекратилось. Я услышал влажное чавканье и хруст — пес сожрал салями в один присест, прямо вместе с остатками пластиковой оболочки. «Ну вот и всё, — с облегчением подумал я. — Сейчас уйдет». Я снова прильнул к щели в жалюзи, чтобы убедиться, что тварь свалила, и обмер, собака никуда не ушла. Она сидела прямо под окном, но теперь она не смотрела на дверь, в прямо на меня. «НО. Если собака подойдет к окну, сядет на задние лапы и посмотрит на тебя ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ глазами…» Ее глаза… господи, это были не глаза животного, в них не было бессмысленной преданности или звериной ярости. Это были глаза глубокого старца, мутные, красноватые, полные бесконечной, тысячелетней тоски и пугающего, холодного интеллекта. Они смотрели прямо мне в душу, просвечивая ее насквозь. А затем пасть собаки приоткрылась, губы растянулись, обнажая ряд желтых, острых как бритва клыков. — Твоя печень откажет через четыре года, Алексей, — произнес пес. Собака не двигала челюстями, звук исходил откуда-то из ее огромной, вздымающейся груди. — Цирроз, ты будешь блевать кровью в дешевой палате, умоляя медсестру вколоть тебе морфин, а она не придет. Я отшатнулся от окна, как от огня, захлопнул форточку, повернул ручку до упора, упал на пол, зажал уши ладонями и начал судорожно, фальшиво мычать гимн — первое, что пришло в паникующую голову. Но голос собаки пробивался сквозь мои ладони. — Твоя бывшая девушка, та, что бросила тебя год назад? Она выйдет замуж в следующем месяце. А через три года ее муж разобьется на трассе, она останется инвалидом, прикованным к кровати. Ты мог бы ее спасти, если бы позвонил ей завтра, но ты не позвонишь. — Заткнись, заткнись, заткнись! — орал я, мотая головой из стороны в сторону. — А твой отец….— голос стал через чур ласковым. — Ты ведь думаешь, что он умер от инфаркта? Нет, Леша. Он задохнулся, он проснулся в морге, когда санитар уже ушел. Он кричал и царапал крышку холодильника два часа, пока не кончился кислород, у него под ногтями осталась белая краска. Слезы брызнули из моих глаз, я зарыдал в голос, не в силах больше сдерживать эту лавину отчаяния, каждое слово твари било точно в цель, разрывая душу на куски. — Ответь мне, Алексей, — пророкотал пес. — Скажи мне хоть слово, попроси меня замолчать. Попроси меня уйти. Я стиснул зубы так, что они заскрипели, и зажмурился, продолжая мычать сквозь рыдания, раскачиваясь на полу из стороны в сторону. — Гордый, я бы на твоём месте впустил меня, я куда более гуманный чем всё что водится в этом месте, — хмыкнула собака. — Ну что ж, увидимся в следующую ночь. Если доживешь. Раздался звук тяжелых шагов, когти цокали по асфальту всё тише и тише, пес уходил. Я пролежал на полу еще минут десять, боясь пошевелиться, боясь убрать руки от ушей, вголове стоял звенящий вакуум, слова твари эхом отдавались в черепной коробке. Наконец, я заставил себя разлепить веки и посмотреть на стену. Красные цифры на электронных часах показывали: 05:59. Я затаил дыхание, глядя на мигающее двоеточие. Щелк. 06:00 Смена окончена, в ту же секунду мониторы на столе моргнули и переключились в спящий режим, гудение обогревателя стихло. Воздух в каморке потерял свою ледяную плотность, он больше не пах ни озоном, ни кровью, ни хлоркой, только старой пылью и моим собственным потом. Я медленно поднялся на ноги и подошел к двери, неуверенно протянул руку к засовам. С громким лязгом отодвинул нижний. Затем верхний, повернул ручку и толкнул дверь. В лицо ударил свежий, прохладный утренний воздух, небо на востоке уже окрасилось в бледно-розовые тона рассвета. Лес вдалеке выглядел обычным, зеленым массивом, а не черной стеной, скрывающей монстров. Территория складов была пуста, никаких гигантских собак, никаких неоновых автоматов, никаких фигур в комбинезонах. Просто ряды серых ангаров под утренним небом. Я вышел на крыльцо и вдохнул полной грудью, я выжил. Я, блять, пережил эту ночь! Хотелось смеяться, кричать, бежать к своей машине и гнать отсюда так быстро, как только может моя старая развалюха. Я сделал шаг к парковке, где стоял мой автомобиль, и тут же замер. Сквозь утреннюю тишину, сквозь пение ранних птиц, я услышал это: Грохот, лязг металла, звук работающих двигателей экскаваторов. Территория была абсолютно пуста, но звуки были такими, словно вокруг кипела работа. Я слышал, как невидимый погрузчик сдает назад, издавая предупреждающий писк, слышал, как кто-то громко матерится, роняя тяжелый ящик. «Утром тут нет ни машин, ни грузчиков, ни начальства. НО шум работы ты будешь слышать». Слова Планировщика всплыли в памяти, окатив меня ледяной водой. Я медленно повернул голову, прямо рядом со мной, в воздухе, вспыхнул огонек зажигалки. Я не видел ни руки, ни лица — только пламя, которое прикурило невидимую сигарет, в воздухе поплыл сизый дымок дешевого табака. — Ну здорово, новенький, — раздался хриплый, прокуренный голос прямо у моего правого уха. — С боевым крещением тебя, огоньку не найдется? А то моя барахлит. Я замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок, но это был не тот парализующий, животный ужас, который я испытывал ночью. Атмосфера неуловимо изменилась, воздух и аура стала другим. Я буквально кожей почувствовал, как кто-то подошел вплотную, это ощущалось так, словно в тесную курилку зашел старый, прокуренный, но добродушный мужик с завода. В нос ударил крепкий запах табака, машинного масла и пота. «Если утром с тобой кто-то заговорит… отвечай. Говори с ним уважительно. Это Рабочие». Я сглотнул вязкую слюну, стараясь унять дрожь в руках, и медленно кивнул пустоте. — Здрасьте, — хрипло выдавил я. — Да, конечно. Я полез в карман джинсов, нащупал там свою дешевую пластиковую зажигалку и щелкнул колесиком, огонек вспыхнул. Я протянул руку с зажигалкой в то место, откуда, как мне казалось, исходил голос. Невидимая рука мягко перехватила мое запястье, прикосновение было странным — сухим, мозолистым, но абсолютно ледяным, лишенным человеческого тепла. Огонек зажигалки дернулся, притягиваясь к невидимой сигарете, кончик табака в воздухе ярко затлел красным. Запястье отпустили. — Благодарствую, — выдохнул голос, выпуская в утренний воздух облако густого сизого дыма. — Меня Михалычем кличут, ты, я смотрю, парень не робкого десятка, ночку-то веселую пережил, а? Дверь вон как распидорасило. Я нервно хохотнул, переводя взгляд на искореженный металл двери каморки. — Да уж, весело — не то слово, — я немного расслабился. Этот Михалыч, кем бы он ни был, казался самым адекватным существом в радиусе ста километров, и тут мне в голову пришла безумная, но, возможно, спасительная мысль. Я быстро метнулся к пакету и пошарил внутри. — Слушайте, Михалыч… Пиво будете? — спросил я, доставая запотевшую литровую пластиковую бутылку нефильтрованного, которую брал с собой "на после смены", чтобы снять стресс. — А то я думаю, я сам уже не выпью, желудок скрутило, а добру портиться не хочется. Повисла долгая пауза, только невидимые погрузчики где-то вдалеке продолжали пищать и лязгать. Дымок от сигареты замер в воздухе. Михалыч словно крепко задумался. — Ну ни хера себе… — наконец с искренним изумлением протянул голос. — Такого мне еще никто не предлагал, все обычно ссутся, крестятся, да бежать пытаются. А тут — пиво… Воздух передо мной слегка уплотнился. — В принципе, почему бы и нет? — усмехнулся невидимый рабочий. — Давай. Раздам мужикам, пусть порадуются, а то в горле пересохло за вечность-то, а мы, глядишь, и словечко за тебя замолвим, где надо, чтоб Сиплый к тебе сегодня не лез. Я протянул бутылку вперед, и тут же почувствовал, как ее вес исчез из моей руки, бутылка просто повисла в воздухе. Раздался треск откручиваемой пластиковой крышки, затем раздались жадные, булькающие глотки. Уровень пива в зависшей в воздухе бутылке начал стремительно падать. — Ух, бля! Хорошечно! — крякнул Михалыч, утирая невидимые усы. — Уважил, студент, уважил. Ладно, бывай, нам работать надо, план горит. И это… — голос стал чуть тише и серьезнее. — Ты в Ангар Б сегодня не суйся, там инвентаризация, понял? — Понял, — кивнул я. — Спасибо, Михалыч. — Бывай, — бутылка с остатками пива плавно опустилась на асфальт рядом с крыльцом. Шаги в рабочих ботинках — зазвучали по гравию, удаляясь в сторону складов, пока не растворились в общем гуле фантомной стройки. Я остался один и выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Диалог с призраком прошел лучше, чем я ожидал, может, здесь и правда можно выжить, если знать правила игры? Но расслабляться было рано. В голове пульсировали слова Планировщика: «Ты не сможешь отсюда уйти». Я должен был это проверить. Я бросился к своей старенькой, припаркованной чуть поодаль от каморки, машина была покрыта слоем утренней росы. Я дернул ручку, запрыгнул на водительское сиденье, вставил ключ в замок зажигания. Мотор чихнул, кашлянул, но завелся. — Давай, родная, вывози, — прошептал я, втыкая первую передачу. Я ударил по газам, машина рванула с места, сминая колесами гравий, я выехал в открытые ворота, миновал ржавую табличку "Охраняемая территория" и выскочил на разбитую бетонку, ведущую к трассе. Я гнал так, стрелка спидометра перевалила за сотню, деревья по обочинам сливались в сплошную зеленую стену, я смотрел только вперед, на серую ленту дороги, уходящую за горизонт. Десять минут. Двадцать. Полчаса. По моим расчетам, я уже должен был выехать на федеральную трассу, но бетонка всё не кончалась. Лес вокруг становился только гуще, темнее, кроны деревьев смыкались над дорогой, образуя мрачный тоннель. В животе начал завязываться тугой, ледяной узел паники. — Нет, нет, нет, — бормотал я, вдавливая педаль газа в пол. — Давай же! Выпусти меня! Впереди показался поворот, я сбросил скорость, выкрутил руль. Машина взвизгнула покрышками, входя в дугу. Лес резко расступился, я вылетел на прямую. И ударил по тормозам так резко, что меня бросило грудью на руль. Машина пошла юзом, взметая облака пыли, и остановилась как вкопанная. Я сидел, вцепившись в руль побелевшими пальцами, и смотрел через лобовое стекло. Прямо передо мной, в двадцати метрах, высились ржавые ворота. За ними — ряды серых, циклопических ангаров, а справа, у самого въезда, притулилась обшарпанная каморка сторожа с искореженной металлической дверью. На асфальте у крыльца сиротливо стояла недопитая пластиковая бутылка пива. Я ехал по прямой полчаса, чтобы оказаться ровно в той же точке, откуда стартовал. Пространство здесь было закольцовано, планировщик не врал. Я был в ловушке, от безысходности я заглушил мотор. Мой взгляд упал вверх, утреннее солнце освещало этот проклятый склад, но оно не приносило ни тепла, ни надежды. Я откинулся на спинку сиденья и истерически рассмеялся, смех перешел в глухие рыдания, я бил кулаками по рулю, пока не сбил костяшки в кровь. Деваться было некуда, моя смена — это неделя. Семь бесконечных ночей. Я вытер лицо рукавом, вышел из машины и медленно, понурив голову, побрел обратно к каморке. Мой дом на ближайшие шесть дней. Я поднялся на крыльцо, перешагнул через порог, вдыхая запах пыли и подошел к столу, дневник лежал на том же месте, открытый на моей последней, написанной записи. Я сел в скрипучее кресло, взглянул на электронные часы на стене. 07:15 У меня было еще шестнадцать часов до того момента, как солнце сядет, и наступит вторая ночь, шестнадцать часов, чтобы поспать, поесть, попытаться не сойти с ума и выучить все правила из этой чертовой тетради наизусть. Я придвинул журнал к себе, взял ручку и написал на чистом листе: «День 1. Попытка побега провалилась, дорога возвращает обратно, но я завел друга среди Рабочих. Его зовут Михалыч, и он любит нефильтрованное, готовимся ко второй ночи». После чаго я закинул немного еды в рот, и лег спать. Спал я отвратительно, кое-как удалось урвать часов восемь беспокойного, рваного сна прямо в скрипучем кресле, подложив под голову куртку. Мне снились бесконечные кафельные коридоры, инвалидные коляски, истекающие гноем, и звонящие дисковые телефоны, из трубок которых лилась густая черная кровь. Проснулся я от того, что затекла шея, а во рту был такой привкус, будто туда насрала стая кошек. Солнце стояло высоко, часы показывали 15:30. Я умылся ледяной водой из припасенной бутылки, сжевал сухой протеиновый батончик и снова придвинул к себе журнал. Нужно было зафиксировать всё, пока мозг не начал стирать самые жуткие детали, защищая психику. Я подробно расписал встречу с черным псом. «Это не просто монстр, — вывел я на бумаге. — Он читает тебя, как открытую книгу, знает прошлое, будущее, самые глубокие страхи. Знаете, на кого он похож? На какого-то ебанутого монаха Шаолиня или бессмертного культиватора из китайских новелл, который постиг Дао, но вместо просветления ебанулся и решил питаться человеческим отчаянием, не вступать в диалог. НИКОГДА». Закончив писать, я потянулся, разминая затекшие мышцы, сидеть в каморке до ночи было невыносимо, фантомный шум работы на складах — гул моторов, маты, лязг металла — стоял фоном, к которому я уже начал привыкать. «Раз уж я здесь застрял, надо изучить местность», — решил я. Солнечный свет придавал ложную уверенность, я сжал в карман травмат, закинул в рот подушечку мятной жвачки, чтобы перебить мерзкий вкус во рту, и вышел наружу. Территория казалась огромной, ряды серых ангаров уходили вдаль, разделенные широкими асфальтовыми проездами. Я решил пройтись вдоль высокого бетонного забора с колючей проволокой, просто чтобы размять ноги и осмотреться при свете дня. Я шел, ритмично жуя жвачку, пиная мелкие камешки, ветер то и дело гонял по асфальту пыль. Вроде ничего необычного, обычная промзона, если забыть о том, что ночью тут открывается филиал ада. И вдруг, сквозь фантомный гул погрузчиков, раздался звонкий, почти детский голосок: — Эй, дылда! Что ты там такое вкусное жуешь? Я вздрогнул и замер на месте, холодок пробежал по позвоночнику, но паники не было, это был день. Утро и день — время "Рабочих", Планировщик писал, что днем голоса не опасны. Я медленно повернулся, оглядывая пустой асфальт и стену забора никого. — Эй? — позвал я в пустоту. — Кто здесь? — Дылда, я тут, разуй глаза, слепошарый, — голос звучал откуда-то снизу. Я опустил взгляд, и опешил, прямо на куче строительного мусора, прислонившись спиной к куску битого кирпича, сидело… нечто. Оно светилось, тусклым, болезненно-желтым светом, похожим на свет старой лампочки накаливания. Это была… эээ… фея? Только если эту фею пропустили через мясорубку Чернобыля и заставили работать на вредном производстве лет двадцать, ростом сантиметров пятнадцать. У нее были стрекозиные крылья, но одно из них было наполовину оторвано и висело на какой-то слизи, вместо милого платьица на ней были надеты крошечные, засаленные лоскуты брезента. Лицо напоминало сморщенное яблоко с огромными, черными, фасеточными глазами, как у мухи. Существо закинуло ногу на ногу и смотрело на меня с нескрываемым нахальством, в крошечной ручке с острыми коготками она держала что-то похожее на самокрутку размером со спичку. — Ну чего уставился, примат? — скрипучим голоском выдала "фея", затягиваясь своей микро-сигаретой и выпуская колечко зеленоватого дыма. — Я спрашиваю, че жуешь? Пахнет так, что у меня аж жвалы сводит, мята? Я стоял с открытым ртом, чувствуя себя полным идиотом, огромный пес-пророк, тварь с телефоном вместо башки, а теперь курящая фея-мутант, моя кукушка уже собирала чемоданы. — Жвачка Орбит… — тупо ответил я, перестав жевать. — Мятная. — Орбит-хуёрбит, — сплюнула фея светящейся слюной прямо на асфальт, слюна зашипела, проедая в камне крошечную дырочку. — Дай сюда. — Чего? — Того! Дай пожевать, говорю! — она раздраженно взмахнула целым крылом. — У нас тут из сладостей только концентрат детских страхов, а от него изжога жуткая, давай делись, дылда. Я потянулся к карману куртки, достал упаковку жвачки, выдавил одну белую подушечку на ладонь. — И как я тебе ее дам? Она же размером с твою голову. — Не учи ученого, — огрызнулась тварь. Она вдруг оттолкнулась от кирпича и с жужжанием, похожим на звук неисправного дрона, взмыла в воздух. Из-за порванного крыла ее полет был кривым, дерганым. Она подлетела прямо к моему лицу, обдав меня воздухом, и приземлилась мне на ладонь. Ее коготки больно кольнули кожу, фея схватила подушечку жвачки обеими руками. Ее крошечная пасть вдруг распахнулась в стороны, как у хищного насекомого, обнажая ряды острых иголочек-зубов, и она запихнула всю подушечку целиком себе в рот. Пасть захлопнулась, фея начала интенсивно работать челюстями, ее фасеточные глаза блаженно прикрылись. — Оооо, бляяя… — простонала она. — Морозная свежесть… Кааайф. Я стоял, боясь пошевелить рукой, на которой сидело это светящееся насекомое-переросток. — Ты… ты кто вообще такая? — осторожно спросил я. — Тоже из "Рабочих"? Фея открыла глаза и посмотрела на меня с явным презрением. — Рабочие? Эти призрачные хуесосы с погрузчиками? Оскорбляешь, дылда. Я — Местная. Мы тут жили еще до того, как эти ублюдки построили свои ебаные ангары и начали таскать сюда всякую дрянь. Она надула из жвачки крошечный розовый пузырь, который лопнул с громким щелчком, залепив ей половину лица. Она раздраженно стерла резинку когтистой лапкой. — Раньше тут был нормальный лес, — проворчала она, усаживаясь прямо на мой большой палец. — Питались росой, пугали грибников, воровали блестяшки. А потом пришел ОН, Владелец. Закатал всё в бетон, построил склады, теперь мы жрем радиоактивную пыль и прячемся по щелям, чтобы нас не сожрали те, кто сидит в клетках. Я нахмурился, вспоминая записи Планировщика про Ангар А. — Ты знаешь, что внутри? — мой голос дрогнул. — Знаю ли я? — фея истерически хохотнула, отчего ее свечение замигало. — Да я там была! Пыталась спиздить кусок сахара у одного из тех, с зашитыми ртами. Едва крыло не оторвали, мрази дымные. Там, дылда, пиздец, там складируют всё, что не вписывается в вашу скучную человеческую реальность. Эмоции, концепции, кошмары, всё это упаковывают, консервируют и… отправляют куда-то. Она снова зачавкала жвачкой. — Слушай, — я решил ковать железо, пока горячо, если она Местная, она может знать больше, чем все охранники вместе взятые. — А как отсюда выбраться? Должен же быть выход, дорога закольцована, я проверял. Фея перестала жевать, она посмотрела на меня своими черными фасетками, и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость. — Выбраться? — она покачала головой. — Никак, ты подписал контракт, когда позвонил. Но это уже не важно, все решает неделя. Семь ночей, если выживешь — дорога сама тебя выпустит в 06:01 утра восьмого дня, если не выживешь… ну, станешь частью инвентаря, или кормом. Она вздохнула, почесав брюшко. — Но раз уж ты угостил меня этой божественной мятной херней, я дам тебе совет. Бесплатно. Я затаил дыхание. — Сегодня вторая ночь, — проскрипела фея, понизив голос. — Сегодня будет "Санитарный день". — Что это значит? — Это значит, что они будут чистить вентиляцию, у охранников есть правило про газ, помнишь, что это значит? — Да. Нужно надевать противогаз. — Забудь про противогаз, — отрезала фея. — Сегодня туман будет не зеленый, он будет красным. Противогаз от него не спасет, он разъедает резину за секунды, как только увидишь, что из решетки повалил красный дым — беги из каморки. — Но… правило номер один! Не выходить до шести утра! — возразил я. — Хочешь сдохнуть по правилам — сиди, — фыркнула фея. — Красный туман — это дезинфекция, он растворяет органику. Если останешься внутри — от тебя даже лужицы не останется, выбегай наружу. Да, там опасно, но снаружи у тебя есть шанс спрятаться или убежать, внутри каморки ты — труп. Она с трудом поднялась на лапки, расправила целое крыло и с громким жужжанием взлетела с моей ладони. — Бывай, дылда! Если доживешь до завтра, приноси еще жвачки. Желательно фруктовой! Она вильнула в воздухе и стремительно улетела за кучу мусора, растворившись в солнечном свете. Я остался стоять посреди асфальтовой площадки, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного предчувствия. Моя вторая ночь обещала быть еще веселее первой.