12 правил выживания

Сон не принес никакого облегчения я проснулся от того, что замерз — обогреватель, видимо, работал только в ночное время, подчиняясь извращенным правилам этого места. Тело ломило так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом собрали обратно, перепутав половину деталей. Часы показывали 14:20. Я со стоном сел на полу, потирая лицо грязными руками, четвертый день, я потянулся к куртке, валяющейся на стуле, чтобы достать сигареты, и нащупал в кармане что-то твердое вытаскивая это на свет. Лимонная карамелька, обычная дешманская сосательная конфета в желтом фантике, завалявшаяся там еще с прошлой жизни, когда я ходил на собеседования и нервно грыз сладкое. В голове тут же всплыли слова светящейся мухи-переростка: «Если доживешь до завтра, приноси еще жвачки, желательно фруктовой!» Жвачки у меня не было, но лимонная конфета вполне могла сойти за валюту. Михалыч дал лишь туманный намек, а мне нужна была конкретика, если эта Местная знает правила, она может подсказать, как выжить. Я засунул конфету обратно в карман, взял пистолет и вышел из будки. Солнце палило нещадно, асфальт плавился, в Фантомная стройка гудела вовсю — лязг, маты, рев моторов, я направился к тому месту у бетонного забора, где вчера встретил фею. Куча строительного мусора была на месте, битый кирпич, ржавая арматура, куски шифера, но светящейся твари нигде не было видно. — Эй! — негромко позвал я, озираясь по сторонам. — Дылда пришел, эй, мелочь пузатая! Никакой реакции, я подошел ближе и пнул носком ботинка кусок шифера. — У меня есть фруктовая конфета! — сказал я чуть громче. — Лимонная! Из-под груды ржавой арматуры раздалось недовольное жужжание, спустя секунду оттуда вылезла Местная. Она выглядела еще хуже — свечение стало совсем тусклым, брезентовые лохмотья перепачканы чем-то черным, а на фасеточных глазах виднелась пара царапин. — Че орешь, примат? — проскрипела она, тяжело взбираясь на кусок кирпича. — У меня похмелье от концентрата страха, башка раскалывается. Давай сюда свою лимонную херню, пока я тебе глаза не выцарапала. Я достал конфету, развернул желтый фантик и осторожно положил леденец на бетонный блок рядом с ней, конфета была размером с ее туловище. Фея тут же вцепилась в леденец когтистыми лапками, облизала его своим крошечным, раздвоенным язычком и блаженно зажмурилась. — Оооо… кисленько… химозненько… — простонала она, прижимаясь щекой к липкой поверхности. — Ладно, дылда, ты слово сдержал, чего приперся? Опять правила нарушать собрался? — Сегодня четвертая ночь, — сказал я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Рабочий сказал, что это «Ночь тишины». Сказал не издавать ни звука, что это значит? Кто придет? Фея перестала лизать конфету, ее фасеточные глаза уставились на меня с нескрываемым мрачным интересом. — Ночь тишины, значит… — она нервно дернула порванным крылом. — Херово твое дело, дылда, очень херово. — Да здесь всё херово! Конкретнее можешь? — Могу, — она оторвала кусочек леденца и закинула в пасть. — Сегодня ночью на территорию выпустят Слепого Слухача. — Кого? — Это не из Хозяев и не из Начальства. Это… скажем так, цепной пес этого места, только в отличие от Философа, с ним не поболтаешь. У него нет ни глаз, ни носа, ни рта, у него вообще нет лица. Только уши, огромные, блять, локаторы по всему телу, он слышит, всё, как кровь течет по твоим венам, как моргают твои веки. По моей спине пробежал ледяной муравей. — И что он делает? — Он собирает звуки, — фея пожала плечами, словно говорила о чем-то обыденном. — Если он услышит тебя — он придет. И ломать дверь он не будет, ему это не нужно, просочится сквозь щели, как туман. Слухач обернется вокруг тебя и заберет твой голос, а потом — твои кости. Он ломает их так, чтобы они хрустели как можно громче, ему нравится этот звук. Я сглотнул. — Как мне от него спастись? Просто сидеть тихо? Фея истерически расхохоталась. — «Просто сидеть тихо»! Наивный кусок мяса! Ты живой и дышишь. У тебя бьется сердце, твой желудок переваривает пищу. Твои суставы скрипят, для Слухача ты звучишь как ебаный симфонический оркестр на максимальной громкости! — И что мне делать?! — старая добрая паника снова начала брать верх. — Не дышать всю ночь?! Фея замолчала, задумчиво ковыряя лимонную конфету когтем. — Есть один способ, — наконец произнесла она, понизив голос до едва слышного скрипа. — Но тебе он не понравится, очень не понравится. — Говори. Хуже, чем быть раздавленным в лепешку, уже не будет. — Будет, — хмыкнула Местная. — Слушай внимательно, слухач реагирует на человеческие частоты, на ритм сердца, и дыхание. Тебе нужно сбить этот ритм, стать для него частью фонового шума. — Как? — Боль, — просто сказала фея. — Сильная, пульсирующая, непрерывная боль, когда тебе больно, твое сердце бьется хаотично, дыхание становится рваным, а организм выделяет столько адреналина, что твои вибрации меняются. Для Слухача ты станешь звучать как сломанный механизм, кусок ржавого железа на ветру. Он не обратит на тебя внимания. Я уставился на нее, не веря своим ушам. — Ты предлагаешь мне пытать самого себя?! — Я предлагаю тебе выжить, дылда, — огрызнулась она. — Можешь просто сидеть на жопе ровно и ждать, пока он выдавит из тебя все соки. Но если хочешь дожить до утра — сделай так, чтобы тебе было больно, ПРОСТО ПИЗДЕЦ как больно. И главное — не ори, если ты закричишь от боли — он придет мгновенно, ты должен страдать молча. Она обхватила леденец всеми лапками и потащила его в щель под арматурой. — И еще кое-что, — добавила она, скрываясь в темноте. — В 03:00 обхода не будет, дверь не открывай. Но в 04:00… он постучит, он всегда стучит, чтобы проверить, ответит ли жертва, не вздумай шевелиться. Светящееся брюшко скрылось во мраке мусорной кучи, я остался один под палящим солнцем. А в голове были одни мысли: Боль, непрерывная, сильная боль, без единого звука. Я вернулся в каморку, чувствуя себя приговоренным к казни, которому предложили самому выбрать способ экзекуции. Я сел за стол, выложил перед собой канцелярский нож, посмотрел на свои руки, резать себя? Слишком велик риск задеть вену и истечь кровью до утра. Прижигать кожу зажигалкой? Боль острая, но быстро проходит, превращаясь в тупое жжение. Нужно было что-то другое, что-то, что будет причинять хаотичную, дергающую боль на протяжении всей ночи. Мой взгляд упал на остатки разбитого вчера окна, рабочие вставили новый стеклопакет, но на полу, в углу, куда они смели мусор, валялось несколько длинных, острых как бритва осколков старого стекла. Идея была настолько безумной и мазохистской, что меня едва не вырвало, но жить хотелось сильнее. Я подошел к углу, выбрал два самых длинных и тонких осколка, осторожно, чтобы не порезаться раньше времени, положил их на стол. Затем я снял ботинки и снял носки. Я собирался положить эти осколки в свою обувь, под пятки, и стоять на них. Каждый раз, когда боль будет утихать, мне придется переносить вес тела, загоняя стекло глубже в плоть. Это обеспечит рваный ритм сердца, но мне придется терпеть это молча. Ох блять… Остаток дня я провел, готовясь к пытке, я разорвал чистую футболку на бинты — они понадобятся мне утром, если я доживу. Я выпил всю воду, чтобы не хотелось пить ночью, после я сидел в кресле и смотрел, как солнце медленно садится за крыши ангаров, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. 23:50 Я положил осколки стекла в ботинки, острием вверх. 23:55 Я задвинул засовы, и опустил жалюзи, выключил монитор, чтобы его гудение не отвлекало меня. 23:58 Я сунул в рот скомканный кусок ткани от порванной футболки и крепко сжал его зубами, мой кляп, чтобы не закричать. 23:59 Я встал с кресла и медленно, стараясь не дрожать, всунул босые ноги в ботинки, стекло тут же впилось в кожу, я зажмурился, из глаз брызнули слезы, челюсти сжались на тканевом кляпе с такой силой, что заныли зубы. 00:00 Я стоял посреди каморки, опираясь руками о стол, боль была адской. Осколки пробили кожу на пятках и впились в мясо, каждый удар сердца отдавался в ступнях пульсирующим огнем. Я не дышал — я хрипел носом, стараясь делать это как можно тише. Первый час тянулся как вечность, я чувствовал, как кровь медленно заполняет ботинки, делая стельки скользкими, когда боль становилась привычной, я заставлял себя слегка перекатиться с носка на пятку. Хрусь. Стекло скрежетало по кости, я мычал в кляп, по щекам текли слезы, смешиваясь с потом. 02:15 Температура в каморке начала падать, обогреватель, словно почувствовав угрозу, сам собой отключился, перестав гудеть. Наступила абсолютная, мертвая, звенящая тишина. А затем я услышал его, звук не был похож на шаги, там явно кто-то тащит по асфальту огромный кусок брезента. Шурх… Шурх… Оно приближалось к каморке, я замер, перенеся вес на пятки, осколки вошли глубже. В глазах потемнело от боли, сердце колотилось как сумасшедшее, спотыкаясь и пропуская удары. Шурх… Звук остановился прямо за дверью, я слышал, как оно дышит, вернее, как оно втягивает в себя звуки, издавая при этом звук, похожий на работу вакуумного насоса, оно очень внимательно слушало. Я закрыл глаза, молясь всем богам, чтобы фея оказалась права, чтобы моя агония была не бесполезной и скрыла меня от этого монстра. Внезапно дверь каморки слегка завибрировала, что-то мягкое и тяжелое прижалось к металлу. А затем тонкий, как леска, отросток протиснулся сквозь крошечную щель между дверью и косяком. Он был бледно-розовым, полупрозрачным, покрытым крошечными, пульсирующими мембранами. Отросток заскользил по полу, ощупывая пространство, он искал звук и жизнь. Я стоял в метре от него, кровь в ботинках хлюпнула. Отросток мгновенно дернулся в мою сторону, он поднялся в воздух, извиваясь, как слепая змея, и завис в нескольких сантиметрах от моего колена. Мембраны на нем бешено пульсировали. Он слушал меня, моё сбивчивое, паническое сердцебиение. Я сделал единственное, что мог, и с силой надавил пятками на стекло. Боль прошила тело насквозь, как удар тока, я чуть не выплюнул кляп, подавив животный крик. Мой пульс сорвался в бешеную, аритмичную пляску. Отросток замер, он покрутился в воздухе, словно сбитый с толку, повисев так еще секунду, бледно-розовая нить резко втянулась обратно под дверь. Шурх… Шурх… Звук волочащегося брезента начал удаляться, но расслабляться было рано. Впереди было еще полночи, и контрольный стук в четыре утра. Я стоял в луже собственной крови, кусая кляп, и готовился к новым часам пытки. Остаток времени до четырех утра слился в один бесконечный, пульсирующий кошмар. Я потерял счет минутам, мир сузился до размеров моей каморки, до запаха собственного кислого пота и железистой вони крови, пропитавшей носки и стельки ботинок. Мышцы ног сводило судорогой от неестественного напряжения, икры горели огнем, бедра дрожали крупной дрожью, которую я не мог контролировать. Каждый раз, когда боль притуплялась, когда мозг пытался отгородиться от страданий и пульс начинал выравниваться, я заставлял себя переносить вес. Хрусь. Стекло впивалось в истерзанное мясо пяток, я мычал в пропитанный слюной кляп, слезы застилали глаза, превращая желтоватый свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь щели жалюзи, в размытые пятна. Это была не просто физическая пытка, а битва с собственным телом, которое умоляло упасть, свернуться в позе эмбриона и закричать во весь голос. Я смотрел на зеленые цифры электронных часов сквозь пелену слез. 03:50 Мои колени начали подгибаться. Я вцепился побелевшими пальцами в край стола, чтобы не рухнуть, дерево скрипнуло под моими ногтями — этот звук показался мне оглушительным, как выстрел. Я замер, перестав дышать, ожидая, что розовый отросток снова пролезет под дверь, но ничего не произошло. 03:59 Я приготовился, стиснул зубы на кляпе так, что заныли десны, напряг каждую мышцу в теле, превращаясь в статую, пронзенную болью: Тук. Тук. Деликатный стук костяшками пальцев по металлу двери оборвал тишину. Так стучит сосед, который зашел попросить соли. Я не шелохнулся. Тук-тук-тук. Удары стали чуть настойчивее. Затем из-за двери раздался звук моего собственного дыхания, который я издал, когда стекло впервые проткнуло мне кожу. Слухач воспроизводил мои же звуки, этот гандон дразнил меня. «Леша…» — раздался мой собственный голос, все было идентично, даже тембр. — «Это я, впусти меня, пожалуйста, тут так страшно… я знаю что тебе больно, ты ведь скрывашь меня от себя. Как грубо и не культурно, господин Философ говорил о тебе, ты слишком умный, и точно доживш до 7 ночи. Но… Зачем? Скажи мне… зачем себя так мучать? Ты порезал себе ноги? Или используешь осколоки стекла в ступнях?» Волосы на затылке встали дыбом, слышать свой собственный голос, умоляющий о помощи с той стороны запертой двери, было невыносимо жутко, особенно когда он все сука знает! Это тварь действительно всё знала, даже приём что я использую. Но почему-то не трогала… разум же, кричал, что это обман, но первобытный инстинкт требовал ответить, спросить, что происходит. Я вдавил пятки в стекло, острая вспышка агонии выжгла из головы все мысли, кроме одной: молчать. Голос за дверью изменился, он стал ломаться, искажаться, переходя в истеричный, захлебывающийся крик, мой крик. «БОЛЬНО! СУКА, КАК ЖЕ БОЛЬНО! ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ!» Слухач синтезировал крик агонии, который я сдерживал всю эту ночь, он орал моим голосом так громко, что стекла в каморке завибрировали. Это была идеальная приманка, любой нормальный человек вздрогнул бы, зажал уши, издал бы хоть какой-то звук в ответ на этот кошмар. Я впился ногтями в столешницу и закрыл глаза, кровь стучала в висках. Крик внезапно оборвался, наступила мертвая тишина, а затем дверь содрогнулась от чудовищного, сокрушительного удара. БАААМ! Металл выгнулся внутрь, петли жалобно заскрежетали, с потолка посыпалась штукатурка, я едва не выплюнул кляп от неожиданности, но в последнюю долю секунды успел сжать челюсти. Мое тело инстинктивно дернулось назад, и осколки с хрустом провернулись в мясе, я замычал, давясь собственными слезами и слюной. БАААМ! Дверь от второго удара держалась только на засовах Михалыча, но даже они начали гнуться. Слухач не пытался выломать дверь, ему нужно было меня напугать, выбить из меня любой звук. Я стоял, обливаясь потом, и ждал третьего удара. Но его не последовало, вместо этого раздался знакомый звук волочащегося брезента. Шурх… Шурх… Тварь уходила, она проверила меня, потратила свой арсенал звуков и физической силы, но я остался для нее лишь куском безмолвного, агонизирующего железа. Расслаблялся было рано. Я стоял в луже собственной крови еще два бесконечных часа, боль стала тупой и всеобъемлющей. Ноги к этому моменту онемели ниже колен. Я периодически терял сознание на доли секунды, проваливаясь в черную пустоту, и тут же выныривал из нее от очередного укола стекла, когда колени подгибались. 05:50 Свет на улице начал едва заметно сереть. 05:59 Я смотрел на часы, не веря, что этот ад когда-нибудь закончится. 06:00 Гудение обогревателя включилось с громким щелчком, монитор на столе ожил, залив каморку зеленым светом. Я выплюнул прокушенный, окровавленный кляп на стол. — Аааааа… — хриплый, жалкий стон вырвался из моего изодранного горла. Я разжал пальцы, отпуская столешницу, и просто рухнул на пол.Удар об линолеум выбил из меня остатки дыхания. Я лежал на спине, тяжело, со свистом хватая воздух ртом, каждое движение отзывалось вспышкой боли в изувеченных ступнях. Дрожащими руками я потянулся к шнуркам, расшнуровал правый ботинок, стиснул зубы и стянул его с ноги. Зрелище было тошнотворным, носок пропитался кровью насквозь, превратившись в багровую тряпку. Я стянул его, пятка представляла собой кровавое месиво, в центре раны торчал кусок окровавленного стекла. Я зажмурился, обхватил осколок пальцами и резко дернул. Крик боли утонул в утреннем шуме фантомной стройки, который уже начал раздаваться снаружи. Осколок со звоном упал на пол. Из раны толчками пошла темная кровь. Я проделал то же самое с левой ногой, затем я пополз, оставляя на линолеуме кровавые разводы, достал бинты, сделанные из футболки, бутылку с остатками воды и аптечку, в которой, слава богу, был перекись водорода. Я поливал раны перекисью, шипя и матерясь сквозь зубы от обжигающей боли, пена пузырилась, вымывая грязь и мелкие осколки, затем я туго перебинтовал обе ступни. Только после этого я позволил себе откинуться на спину и закрыть глаза. Но я заплатил за это высокую цену, я был покалечен, и едва мог стоять, не то что бегать, а впереди были еще три ночи. Я с трудом подтянулся на руках, сел в кресло и придвинул к себе журнал. «День 4. Утро, слухач приходит на звук сердца и дыхания. Единственный способ выжить — причинять себе постоянную боль, чтобы сбить ритм, я стоял на битом стекле, мазахизм сработал. Я должен был отключится гораздо раньше, и потерять сознание от болевого шока, но, нет... это место не позволило. Но теперь я инвалид. Если в следующую ночь мне придется бежать — я труп». После этого, я продолжил заниматься ногами, и нашёл старый добрый Йод, и я вылел его на ноги, йод обжег истерзанное мясо. Я зарычал, впиваясь зубами в собственный кулак, чтобы не сорвать голос, который и так уже превратился в хрип, боль была такой ослепительной, что перед глазами поплыли черные круги. Казалось, плоть шипит и плавится под грубой тканью самодельных бинтов. — Блять... блять... блять... — монотонно скулил я, раскачиваясь в кресле и баюкая изувеченные ступни. Оставалось только ждать, ждать «Рабочих», может, у этих призрачных строителей найдется хоть что-то, что поставит меня на ноги? Солнце медленно поднималось над ангарами. Фантомный гул стройки снаружи нарастал, я сидел с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, пока не уловил знакомый запах — смесь крепкого табака, машинного масла и перегара. Воздух в каморке уплотнился. — Ебать-копать... — раздался тяжелый, басистый голос, это был не Михалыч. Голос был гуще, грубее. — Ну и видок у тебя, паря, Михалыч говорил, ты пацан с яйцами, но чтоб настолько... Прямо передо мной в воздухе вспыхнул огонек сигареты. — Петрович? — прохрипел я, с трудом разлепляя веки. — Он самый, — сигарета дернулась, выпуская облако густого дыма. — Пришел посмотреть на героя, который Слухача наебал, слыхали мы, как он тут дверь тебе гнул от злости. А ты, значит, на стекле стоял? — Выбора не было, — я попытался пошевелить ногой и тут же зашипел от боли. — Но теперь я ходить не могу, если ночью придется бежать — мне пиздец. Повисла пауза, я слышал только тяжелое, хрипловатое дыхание невидимого рабочего. — Бежать тебе придется, это к бабке не ходи, — задумчиво произнес Петрович. — Пятая ночь — это время Охотника, он не будет в двери стучать, он тебя выкуривать станет, без ног ты тут и сгниешь. Воздух рядом со мной пришел в движение, я почувствовал, как невидимые руки грубо, но уверенно легли на мои перебинтованные ступни. — Эй, осторожнее! — вскрикнул я, пытаясь отдернуть ноги. — Терпи, салага, — рявкнул Петрович. — Ща мы тебя подлатаем, у нас на стройке и не такое бывало, ваську вон вообще плитой переехало, так мы его за смену на ноги поставили. Правда, он потом всё равно в бетон упал, ну да хуй с ним. Я почувствовал, как ледяные пальцы разматывают мои окровавленные бинты, холод, исходящий от Петровича, был замораживающим, он проникал прямо под кожу, притупляя адскую боль от йода. — Так, ну тут всё в мясо, — констатировал невидимый рабочий, осматривая мои раны. — Обычная аптечка тут не поможет, тут нужна наша, пролетарская мазь. Раздался звук откупориваемой жестяной банки, в нос ударил резкий, тошнотворный запах солидола, дегтя, спирта и чего-то сладковато-гнилостного. — Что это? — с ужасом спросил я. — Смазка из Ангара Г, — буднично ответил Петрович. — Ей механизмы мажут, чтоб не ржавели и не ломались, а ты сейчас — сломанный механизм, держись за стол, паря, будет жечь. Невидимые руки зачерпнули что-то густое и холодное, и в следующую секунду эту массу втерли прямо в мои открытые раны. Я заорал так, что сорвал голос окончательно, это было хуже йода и перекиси. Это было похоже на то, как если бы мне в пятки вбили раскаленные гвозди, а потом пустили по ним электрический ток, моё тело выгнулось дугой, я вцепился в столешницу, отрывая ногти. — Терпи, терпи! — рычал Петрович, продолжая втирать мазь с нечеловеческой силой. — Она плоть сращивает! Боль достигла пика, а затем... внезапно начала спадать, жжение сменилось глубоким, пронизывающим холодом, который замораживал нервные окончания, я тяжело дышал, глядя на свои ноги. Черная, блестящая мазь покрывала мои ступни толстым слоем, прямо на моих глазах рваные края ран начали стягиваться. Кожа шипела, пузырилась, но срасталась, оставляя после себя грубые, темные рубцы, похожие на швы от сварки. — Охуеть... — прошептал я, не веря своим глазам. — А то! — гордо хмыкнул Петрович, невидимые руки обмотали мои ноги чистыми кусками ткани, которые он достал неизвестно откуда. — Всё, как на собаке заживет, чувствительность, конечно, будет хуевая, как будто в деревянных колодках ходишь, зато бегать сможешь, и прыгать. Я осторожно опустил ноги на пол. Боли не было, было странное ощущение онемения, словно ступни обкололи новокаином, но они держали мой вес, я встал. — Петрович... я твой должник, — искренне сказал я, глядя в пустоту. — Отдашь, когда выберешься, — отмахнулся рабочий, огонек сигареты потух. — Слушай сюда, студент, пятая ночь: Охотник. Воздух в каморке стал ощутимо холоднее. — Это не животное и не монстр из тумана, оно человек. Вернее, то, что от него осталось, он был первым охранником на этом объекте, и он сошел с ума. Хозяева оставили его здесь как цепного пса, у него есть ружье, настоящее, блять, ружье, а не твоя пукалка с резинками. Я напрягся, яеловек с огнестрелом — это гораздо понятнее, чем дымные скаты, но от этого не менее смертоносно. — Он будет бродить по территории, — продолжал Петрович. — И он будет стрелять во всё, что движется, каморка тебя от пули не спасет — он просто прошьет дверь насквозь картечью, тебе придется выйти. — Выйти?! Под пули?! — Да. Потому что если ты останешься внутри — он бросит в окно коктейль Молотова, он любит жареное мясо. Твоя задача — играть с ним в прятки, прячься за ангарами, в тенях, в мусорных баках. И главное — следи за лазером. — За каким лазером? — У него на стволе красный целеуказатель, увидишь красную точку на стене или на земле — падай и не отсвечивай. И еще он любит насвистывать, старую такую песенку. Услышишь свист — беги в противоположную сторону. Шаги Петровича зазвучали по линолеуму, направляясь к двери. — Удачи, студент, ноги я тебе починил, а вот голову от пули не спасу, не подставляйся. Дверь каморки хлопнула, и я снова остался один. Я посмотрел на свои перебинтованные, перемазанные черной дрянью ноги. Я мог ходить и мог бегать. Игра в прятки с вооруженным психопатом, я подошел к столу, открыл дневник и записал всё, что сказал Петрович. Затем достал пистолет, резиновые пули против дробовика, отличный расклад. Я мрачно усмехнулся и начал готовиться к ночи.