12 правил выживания

Я докурил последнюю сигарету, обжигая пальцы о фильтр, и отшвырнул бычок в лужу крови, оставшуюся от Охотника, михалыч как всегда не обманул. Стоило мне только отвернуться и отойти к ржавым бочкам, чтобы справить нужду, как за спиной раздался оглушительный грохот фантомной стройки. Маты, визг циркулярных пил, лязг кувалд о металл, рабочие взялись за дело с удвоенной яростью. Через час на месте пепелища стояла новая будка, она отличалась от первого, никакого пластика и дерева. Это был цельнометаллический короб, сваренный из толстых листов корабельной стали, вместо окна — узкая смотровая щель с бронестеклом, дверь напоминала люк банковского хранилища, с тяжелым штурвалом-засовом посередине. На приваренном к стене железном столике лежал новый монитор, моток серого армированного скотча и чистая общая тетрадь в дерматиновой обложке. Рядом стояла аптечка. — Отражения, Леша, — прошелестел голос Петровича прямо над моим ухом, заставив меня вздрогнуть. — Сегодня они будут искать твое лицо, спрячь его. Я остался один, первым делом я открыл аптечку, там оказались антибиотики, обезболивающее в ампулах и нормальные бинты. Я вколол себе дозу прямо в бедро, дождался, пока по телу разольется спасительное тепло, притупляющее пульсирующую боль в простреленном плече, и кое-как перебинтовал рану. Затем я взял новую тетрадь и ручку, где записал всё что нужно, я захлопнул тетрадь, нужно было действовать. Я не пошел к Фее, во-первых, у меня больше не было сладостей, чтобы оплатить ее консультацию. Во-вторых, я и так понял суть: отражения. Я оглядел свой новый бункер, металлические стены были матовыми, покрытыми грубой серой грунтовкой — в них ничего не отражалось. Стол тоже. Но оставались две проблемы, первая — бронестекло в смотровой щели. Ночью, когда внутри горит свет (или даже от света монитора), стекло превращается в идеальное черное зеркало. Вторая — сам монитор, пока он выключен, его пузатый кинескоп — это тоже зеркало. Я схватил моток армированного скотча, оставленный Рабочими, они знали, что делают, я начал методично, полоса за полосой, заклеивать бронестекло изнутри. Я не оставил ни единой щелочки, своими действиями я ослепил себя, отрезав от внешнего мира, но это была единственная защита. Затем я подошел к монитору, заклеивать его было нельзя — мне нужно было следить за камерами. Правила Планировщика никто не отменял, даже если сам Планировщик уже сгнил в одном из ангаров. Я нашел кусок картона от какой-то коробки, вырезал из него козырек и приклеил скотчем к верхней части монитора, чтобы он отбрасывал тень на экран, минимизируя блики. 19:00 Я сидел в железном ящике, чувствуя себя заживо погребенным, обезболивающее действовало, но вместе с болью оно притупляло и реакцию, в голове стоял вязкий туман. Я сходил в свою машину откуда достал последнюю обойму, против существ из зазеркалья они вряд ли помогут, но без него, я чувствовал себя совсем голым. 23:50 Я повернул тяжелый штурвал на двери, лязгнули стальные ригели, намертво запирая меня внутри. 23:55 Я выключил верхний свет в каморке, осталось только тусклое зеленоватое свечение монитора. Я сел в кресло, надвинул шапку на самые глаза и опустил голову, стараясь вообще не смотреть на экран прямо, ловя картинку только периферийным зрением. 00:00 Шестая ночь началась, первый час прошел в парализующем напряжении. Я ждал ударов в дверь, ждал, что металл начнет плавиться или промерзать, но ничего не происходило. 01:30 Картинка на мониторе (Камера №1, центральная аллея) вдруг мигнула и пошла рябью. Я напрягся, скашивая глаза на экран, по аллее кто-то шел. Это был не монстр, а человек. Мужчина в грязной, порванной куртке, прихрамывающий на левую ногу, и держался рукой за правое плечо, на котором расплывалось темное пятно. Человек на экране поднял голову и посмотрел прямо в камеру — это был я. Мой двойник стоял посреди аллеи и смотрел на меня сквозь объектив. Его губы растянулись в неестественной, широкой, абсолютно нечеловеческой улыбке. Затем он поднял руку и поманил меня пальцем. Шшшшш… Из динамика монитора раздался звук белого шума, сквозь который пробивался тихий, вкрадчивый шепот: — Открой Я вжался в кресло, отворачивая лицо в сторону. — А вот это видел, — я показал средней палец. Двойник на экране перестал улыбаться, его лицо исказила гримаса ярости, он бросился к камере, и картинка исчезла, сменившись серым снегом помех. Я тяжело задышал, опять это боль, снова будут играться с моим разумом, температура в бункере резко упала. Изо рта вырвался клуб пара, я услышал звук. Тихий, влажный звук капающей воды. Кап. Кап. Кап. Я опустил взгляд на металлический стол, из-за резкого перепада температур на холодной стали начал образовываться конденсат, мелкие капельки воды сливались воедино, образуя небольшую лужицу прямо передо мной. Вода… идеальное зеркало. В гладкой, дрожащей поверхности лужицы я увидел движение. Там, в отражении, за моей спиной стояла высокая, сотканная из жидкого серебра, безликая фигура. У нее не было черт лица, только гладкая зеркальная маска, в которой отражался мой собственный искаженный затылок. Серебряная фигура в лужице медленно подняла руки с длинными, тонкими пальцами и потянулась к моей шее. Я почувствовал, как в реальности, в пустом бункере, что-то ледяное и гладкое коснулось моей кожи под воротником куртки. — Вот же говно! — вырвалось у меня вместе с облачком белого пара. Я не стал оборачиваться. Оборачиваться было нельзя — там никого нет, тварь существует только на границе отражения и реальности. Если я посмотрю назад, я дам ей форму. Вместо этого я с размаху, не жалея отбитой руки, ударил кулаком прямо по лужице конденсата на столе. Вода брызнула во все стороны мелкими каплями, отражение разбилось на десятки искаженных осколков. Ледяная хватка на моей шее мгновенно исчезла, из динамика монитора (который всё еще показывал серый шум помех) вырвался пронзительный, металлический визг, от которого заложило уши. Тварь потеряла контакт. Я вскочил с кресла, тяжело дыша, сжимая в руке травмат, хотя понимал его абсолютную бесполезность. — Ничего лучше не могло придумать… — прошипел я, вытирая мокрый стол рукавом куртки, чтобы лужа не собралась снова. Но радоваться было рано, холод в бункере усиливался, стены из корабельной стали, еще недавно бывшие матовыми и сухими, начали стремительно покрываться испариной, капли воды сливались в ручейки, ручейки — в сплошную влажную пленку. Мой глухой железный ящик, превращался в одну сплошную зеркальную комнату. В тусклом зеленом свете монитора я увидел, как на влажных стенах вокруг меня начинают проступать силуэты. Сначала смутные, размытые, но с каждой секундой они становились всё четче. Десятки серебряных, безликих фигур стояли вокруг меня в отражениях на стенах. Они беззвучно водили гладкими головами, их длинные ртутные пальцы царапали поверхность металла с той стороны, издавая мерзкий, скрежещущий звук. — Ты… — зашептал хор голосов из динамика, голоса были разными: мужскими, женскими, детскими. Все они сливались в единый гипнотический гул. — Посмотри на нас, подари нам свое лицо. Мы так долго были никем… Одна из фигур в отражении на стене прямо передо мной медленно подняла руку, и в этот же момент я почувствовал, как невидимые ледяные иглы впились в мой правый бок. Другая фигура потянулась к моему лицу — и холодные пальцы сдавили мне подбородок. Они просачивались сквозь влагу, их было слишком много. Я бросился к стене, бить по ней было бесполезно — сталь не разобьешь. Нужно было убрать отражающую способность. Я схватил моток армированного скотча и начал судорожно лепить полосы прямо на влажный металл. Скотч скользил, отклеивался, не желая держаться на воде. Серебряные пальцы на моем горле сжались сильнее, дышать стало тяжело. — Хрен вам… — прохрипел я. Я отбросил бесполезный скотч, взгляд заметался по каморке, аптечка. Я схватил пластиковую коробку, вытряхнул всё содержимое на стол, на дне лежал тюбик с мазью Вишневского и пузырек с зеленкой. Я зубами сорвал крышку с зеленки и плеснул изумрудную жидкость прямо на стену, туда, где стояла самая четкая фигура, затем выдавил мазь на ладонь и начал бешено размазывать эту липкую, вонючую дрянь по металлу. Там, где металл покрывался грязными, матовыми разводами, серебряные силуэты с визгом растворялись, теряя связь с моей реальностью. Но стен было четыре, плюс потолок, плюс пол. Хватка на моем теле усиливалась,.меня дергали за одежду, царапали кожу сквозь ткань. Я чувствовал, как меня пытаются разорвать на части невидимые руки. Зеленка кончилась. Мазь тоже. Я упал на колени, левое, стесанное об асфальт, взорвалось болью. И эта боль дала мне идею. Я сорвал бинт с простреленного плеча, кровь, которая только-только начала сворачиваться, хлынула с новой силой. Я зачерпнул собственную кровь здоровой рукой и начал мазать ею стены, я ползал по полу, оставляя кровавые отпечатки ладоней на влажном металле. Я размазывал сажу с лица, грязь с ботинок — всё, что могло сделать поверхность тусклой. Визг из динамика стоял невыносимый. Твари в зазеркалье бесновались, видя, как закрываются их окна в мой мир. — Хотите меня, там получайте! — орал я, размазывая кровь по стальной двери. Наконец, стены были покрыты хаотичным узором из зеленки, мази, крови и грязи, ни одного чистого участка, способного отразить свет. Хватка невидимых рук исчезла, температура в бункере начала медленно подниматься. Я обессиленно привалился спиной к двери, тяжело дыша, руки были по локоть в крови, Я перевел взгляд на часы: 03:15 Я отбил атаку, но оставался еще один источник опасности: Монитор. До этого момента он показывал серый шум, и его свет был тусклым. Но после моего кровавого зрелища, экран мигнул и погас. А затем включился снова, залив каморку ярким, слепящим белым светом. На экране появилось мое здоровое лицо., глаза были широко открыты, в них не было ни страха, ни усталости. Только холодная, расчетливая пустота. Это было Идеальное Отражение, Альфа этой стаи. — Ты испортил комнату, Алексей, — произнесло Отражение моим голосом, но без единой эмоции, губы на экране двигались синхронно со словами. — *Но ты забыл про меня, давай уже покончим с этим, ты держался слишком долго, дальше чем другие. Философ не оставивит тебя в покое. Лучше уйти на своих условиях, чем сдохнуть, согласен? Свет от монитора был таким ярким, что он пробивался сквозь зажмуренные веки, я чувствовал, как этот свет физически тянет меня к себе. Мои ноги, против моей воли, начали разгибаться, я поднимался с пола, как марионетка на ниточках. — Отдай мне свое место, и я защищу твое тело. Я сделал шаг к столу, моя рука потянулась к экрану. Если я коснусь его — мы поменяемся местами, я останусь по ту сторону стекла, в холодной пустоте, а эта тварь выйдет наружу в моем теле. «Уничтожь зеркала», — приказал я себе. Я из последних сил, преодолевая сопротивление собственных мышц, которые подчинялись гипнозу Отражения, выхватил из-за пояса травмат. Я не стал стрелять в экран — резиновая пуля просто отскочит от толстого стекла кинескопа. Я перехватил пистолет за ствол и со всего размаху, вкладывая в удар всю свою ярость, отчаяние и боль в простреленном плече, ударил тяжелой рукоятью прямо в центр экрана. КРАК! Стекло кинескопа не выдержало, оно с громким хлопком взорвалось внутрь себя, искры брызнули во все стороны, запахло горелой проводкой. Идеальное Отражение исказилось в гримасе невыносимой агонии: — Зря ты так Леша… ты даже не представляешь, что будет дальше… учесть хуже смерти... - оно и исчезло во вспышке короткого замыкания, а свет погас. Бункер погрузился в абсолютную, непроглядную, черную тьму. Я выронил пистолет и рухнул на пол, задыхаясь.. Монитор был уничтожен, я больше не мог видеть, что происходит снаружи, это фактически нарушило главное правило охранника — я перестал наблюдать за территорией. Но мне было плевать, я свернулся калачиком на холодном, грязном полу, прижимая к груди кровоточащее плечо. В этой кромешной тьме не было отражений, и мне в ней было спокойнее чем при свете... Остаток ночи я провел в полубреду, я слышал, как снаружи, по стальным стенам бункера, скребутся десятки когтей. Я слышал вой стаи, тяжелые шаги Начальника, гул автомата с газировкой. Они все пришли к моему убежищу, они знали, что я слеп, они пытались прорваться. Дверь содрогалась от ударов. Металл стонал, но сварные швы Рабочих держали намертво. 06:00 Я не видел часов, я понял, что смена окончена, только когда сквозь щели вокруг двери пробился тусклый серый свет утреннего солнца, а снаружи раздался спасительный гудок и маты фантомных строителей. С трудом я поднялся, цепляясь за стол. Нашарил в темноте штурвал двери и повернул его. Ригели со скрипом отошли. Я толкнул тяжелую дверь и вывалился на крыльцо, жмурясь от яркого света. Я был похож на кусок сырого мяса, извалянный в грязи и зеленке. Плечо горело, деревянные ноги гудели. Я сел на ступеньки и посмотрел на территорию, она была пуста и безмятежна, а впереди был седьмой день, и седьмая ночь. Финал. «Как же я устал, правда…» — прошептал я в пустоту, глядя на свои дрожащие, перемазанные засохшей кровью, зеленкой и грязью руки. Сил не было, вообще. Казалось, что если я сейчас закрою глаза, то просто растворюсь в утреннем тумане, стану еще одним призраком этой проклятой промзоны. Каждая мышца в теле кричала от боли, простреленное плечо дергало, ног вообще не чувствал. Я сидел на крыльце своего стального бункера, привалившись затылком к холодному металлу, и тупо смотрел на серый асфальт. Если верить правилам, завтра утром, в 06:01, дорога должна меня выпустить, но до этого «завтра» была еще Седьмая Ночь. Ночь, когда за мной придет Философ со своей свитой, а я даже не мог стоять ровно. Воздух рядом со мной уплотнился, запахло дешевыми сигаретами без фильтра и крепким черным чаем. — Видок у тебя, студент, краше в гроб кладут, — раздался тихий, почти сочувствующий голос Михалыча. Я даже не повернул головы. — Я больше не могу, Михалыч, — хрипло выдавил я. — Я пуст, тело сломано, монитор я разъебал, как я буду смотреть за территорией? Раздался тяжелый вздох, невидимый рабочий сел рядом со мной на ступеньку — я почувствовал, как прогнулся металл. — Монитор мы тебе новый поставим, это говно вопрос, и стекло в бронедвери заменим на нормальное, не отражающее. Мы, строители, свои косяки исправляем быстро, — Михалыч помолчал. — Но вот с остальным… тут ты прав, паря, ты выжат. В воздухе материализовалась помятая алюминиевая фляжка и легла мне на колени. — Пей, это не пиво, а спирт с настойкой из корней, что бабка Петровича еще в семидесятых делала, боль снимет, мозги прочистит. Я дрожащими пальцами открутил крышку и сделал глоток, жидкость обожгла горло жидким огнем, прокатилась по пищеводу и взорвалась в желудке. Я закашлялся, из глаз брызнули слезы, но через секунду по телу действительно разлилось мощное, пульсирующее тепло. Боль в плече отступила на задний план, уступив место странной, звенящей ясности ума. — Спасибо, — выдохнул я, возвращая фляжку в пустоту. — Слушай сюда, студент, — голос Михалыча стал предельно серьезным, без привычных шуточек. — Седьмая ночь, егодня Хозяева откроют все ангары, вообще все. Я поперхнулся воздухом. — Все? — Да, и Ангар А с голыми, и Ангар Б с инвентаризацией, и даже Ангар Д, куда мы сами боимся заглядывать. Вся эта пиздобратия вывалится на улицу, они будут искать тебя, но это полбеды. Огонек невидимой сигареты нервно замерцал. — Главная проблема — это Философ. Ты его оскорбил, ты в него стрелял, собака придет за тобой лично, и сломает твой разум. — Пусть попробует, — огрызнулся я, чувствуя, как спирт придает мне ложной храбрости. — Я уже всё видел. — Нихера ты не видел! — рявкнул Михалыч. — Он не будет пугать тебя монстрами, он будет бить в твое прошлое, он вытащит из твоей головы тех, кого ты не смог спасти, тех, перед кем ты виноват. И они будут просить тебя открыть дверь. Я сглотнул, в голове тут же всплыло лицо матери, которая умерла в больнице, пока я учился в другом городе, я не успел попрощаться. Философ знал об этом, он говорил об этом в первую ночь. — Что мне делать? — тихо спросил я. — Не верить, — отрезал рабочий. — Что бы ты ни увидел в монитор, кто бы ни стучал в дверь, чьим бы голосом они ни молили — это не они. Если ты откроешь дверь — они сожрут твою душу, а тело оставят бродить вокруг ангаров. Шаги Михалыча зазвучали по крыльцу, удаляясь к двери бункера. — Иди спи, студент. Мы пока тут всё приберем. И... Я поднял глаза на пустоту. — Удачи тебе, если выживешь — с тебя ящик лучшего нефильтрованного. — Договорились, Михалыч. Я с трудом поднялся и зашел в бункер, внутри уже кипела невидимая работа. Осколки кинескопа исчезли, на столе стоял новенький, плоский ЖК-монитор, стены были очищены от моей крови и грязи, покрыты свежей, абсолютно матовой черной краской. На столе лежала новая тетрадь. Я рухнул в кресло, спирт Петровича действовал, давая короткую передышку от агонии, я взял ручку, и написала что мог... вообще все, может это кому-то пригодится. Я закрыл тетрадь, положил голову на руки и провалился в тяжелый, искусственный сон, вызванный спиртом. Сон был глубоким, но не принес настоящего отдыха, я проснулся от того, что затекли руки, на которых я лежал. В бункере было темно и холодно, часы на стене показывали 17:45 До начала конца оставалось чуть больше шести часов. Я медленно поднял голову, разминая шею, действие бабкиного спирта закончилось, и боль вернулась, хоть и не такая острая, как раньше. Тело гудело, напоминая о каждой ране, каждом ушибе и каждом порезе. Я пододвинул к себе мешок. Нужно было проверить, что у меня осталось. На самом дне, забившись в шов, лежал маленький, помятый бумажный пакетик. Обычный порционный сахар из какой-то дешевой забегаловки, где я пил кофе, наверное, еще в прошлой жизни... до всего этого дерьма, я даже уже не помню... Я покрутил пакетик в пальцах. Последний, кого я хотел навестить перед тем, как запереться в бункере навсегда, была Местная. Эта светящаяся, матерящаяся муха-мутант сделала для моего выживания не меньше, чем призрачные Рабочие. Она дала мне знания, а знания здесь — единственное настоящее оружие. Я сунул пакетик сахара в карман, накинул куртку, стараясь не тревожить простреленное плечо, и вышел на улицу. Вечер опускался на промзону серым, тяжелым саваном, воздух был неподвижен, фантомная стройка уже стихла, словно Рабочие тоже готовились к грядущей буре и ушли пораньше. Я доковылял до знакомой кучи строительного мусора у забора. — Эй, мелочь! — негромко позвал я, голос всё еще хрипел. — Дылда пришел, вылезай. Долгое время ответом мне была лишь тишина, я уже подумал, что она ушла прятаться перед Жатвой, но тут из-под куска ржавого шифера показалось слабое, болезненно-желтое свечение. Фея выползла наружу, она выглядела изможденной как и я, одно крыло безвольно волочилось по бетону, фасеточные глаза потускнели. — Чего тебе опять надо, примат? — слабо проскрипела она, усаживаясь на край кирпича. — Я думала, ты сдох, Паша стрелял так, что у меня тут земля тряслась. — Не дождешься, — усмехнулся я, присаживаясь перед ней на корточки. — Я пришел сказать спасибо. Фея удивленно дернула усиками. — Спасибо? Мне? Ты точно головой не поехал, дылда? — Если бы не ты, я бы сварился в красном тумане во вторую ночь, или меня бы раздавил Слепой Слухач в четвертую, ты помогла мне выжить. Я достал из кармана бумажный пакетик, надорвал уголок и аккуратно высыпал горку белых кристалликов прямо на бетон перед ней. — Это сахар, настоящий, не та химия что я приносил. Местная замерла, глядя на белую горку, затем она медленно протянула когтистую лапку, подцепила один кристаллик и отправила в пасть, её глаза на мгновение вспыхнули ярче. — Чистая глюкоза... — прошептала она, и в ее скрипучем голосе послышалось что-то похожее на благоговение, она упала на колени перед горкой сахара и начала жадно слизывать его. Я смотрел на нее, чувствуя странную, неуместную в этом аду грусть. Мы оба были заложниками этого места, я — охранником, она — существом. Слизав половину, фея остановилась, она подняла на меня свой немигающий взгляд. — Седьмая ночь, дылда. — Знаю, откроются все ангары. — Ангары — это мясо, — отмахнулась она, вытирая мордочку. — Они тупые, будут бродить вокруг, искать тепло, твоя новая будка из стали, они ее не прогрызут. Самая большая проблема — это Псина. — Философ... Михалыч сказал, он будет бить по мозгам, показывать мне тех, перед кем я виноват. Фея кивнула, и ее свечение стало тревожно-оранжевым. — Он не просто показывает, Леша. Он заставляет тебя верить, вытащит из тебя самую глубокую боль. Ты услышишь голоса своих мертвецов, увидишь их лица в мониторе. Они будут плакать, умолять. И знаешь, что самое страшное? Я покачал головой. — В какой-то момент ты подумаешь: "А вдруг это правда они? Вдруг это место держит их души, и я могу их спасти, если открою дверь?" — фея подалась вперед. — Это ложь! Это всегда ложь! Собака питается твоим чувством вины. Если ты пустишь слезу, если твое сердце дрогнет — он почувствует слабину и выломает дверь. Она сгребла оставшийся сахар в кучку и прижала к груди. — Не верь своим глазам, не верь своим ушам, и главное, дылда... не верь своим слезам, заморозь себя изнутри, стань пустым. Она начала медленно пятиться в темноту под шифером. — Прощай, Леша, если завтра в шесть ноль одна утра дорога тебя выпустит... не оборачивайся, просто жми на газ и забудь это место. А если нет, то буду рада тебя снова увидеть, как и все рабочие. — Прощай, мелочь, — тихо ответил я. Даже не обращая внимания на послание слова, так как мое время уже не исходе, свечение от феи погасло. Я поднялся, чувствуя, как деревянные ступни тяжело ступают по асфальту, и побрел обратно к своему стальному бункеру. Где , сжал кулаки, осталось этому месту отдать только одно... мое соболезнование, и эмоции к близким. Я сел в железное кресло, глядя на пустой экран нового монитора, и думал. Думал о том, как оказался здесь, как жрал стекло, истекал кровью, стрелял в изуродованные лица и прятался в грязи. «Я слишком много пережил, чтобы сдаться на последнем моменте», — эта мысль билась в висках ровным, чеканным ритмом. Страх выгорел дотла, осталась только холодная, кристально чистая ярость. Если мне суждено сдохнуть в этой стальной коробке, я не буду скулить и плакать, я не буду молить о пощаде. Если эта ебаная говорящая псина или любая другая тварь прорвется внутрь, я буду драться. Я вырву им кадыки зубами, я выгрызу им яйца, я буду рвать их плоть голыми руками, пока мое сердце не остановится, если умирать — то с песней, хорошим матом, и кровью на губах. Я проверил штурвал на двери, заперто намертво. Я проверил аптечку, пусто. Я погладил холодный металл пустого травмата, оружия больше нет. Мое оружие теперь — это мой разум и моя ненависть. Я включил монитор, камеры работали идеально, показывая пустую, погруженную в вечерний мрак территорию. Я закрыл глаза, сделал глубокий вдох и приказал себе: «Никого чувства вины и эмпатии». 23:59 Я открыл глаза и уставился в монитор. 00:00 Вместо привычного гудка начала смены над промзоной взвыла сирена, это был пронзительный, вибрирующий вой, похожий на сигнал воздушной тревоги, от которого содрогнулись толстые стальные стены моего бункера. На мониторе я увидел, как гигантские створки Ангара А медленно, со скрежетом поползли в стороны, оттуда хлынул бледный, копошащийся поток, сотни голых, изувеченных тел, слепых и зашитых, вывалились на асфальт, как опарыши из вспоротого трупа, они текли сплошной массой, заполняя центральную аллею. Камера №2 показала Ангар Б, ворота с грохотом рухнули на землю, из темноты склада начали выползать бесформенные, пульсирующие горы плоти, склеенные из десятков человеческих тел, они чавкали, оставляя за собой широкие полосы слизи. Открылся Ангар В, оттуда вырвалась стая тех самых гиен с человеческими лицами, с которыми я столкнулся во вторую ночь, их были десятки. Они с визгом и хохотом бросились в толпу голых людей, разрывая их на куски прямо на ходу. Над всем этим хаосом в небе закружили гигантские дымные скаты — Хозяева. Они пикировали вниз, высасывая жизнь из тех, кому не посчастливилось оказаться на их пути. Территория превратилась в филиал ада, мясорубка из плоти, крови, дыма и безумия. Но они не шли к моему бункеру, они были заняты друг другом, праздновали самую большую Жатву. Я сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел на эту бойню, не отрывая взгляда, сирена на секунду оборвалась, прерываемая только чавканьем и хрустом костей снаружи. А затем свет в бункере замигал, монитор пошел рябью, ну вот и он... Скряб… Скряб… Тяжелые когти царапнули стальную дверь. — Здравствуй, Алексей, — раздался в моей голове низкий, бархатный, вибрирующий голос Философа, прямо в моем мозгу, обволакивая мысли липким холодом. — Я обещал, что приду. Какая прекрасная ночь для того, чтобы подвести итоги, не правда ли? Я улыбнулся, глядя прямо перед собой. — Пошел нахуй, шавка, — тихо пробормотал я вслух. Пес за дверью тихо, рокочуще рассмеялся. — Какая бравада, какая ярость, ты думаешь, твоя злость тебя спасет? Злость — это эмоция, Леша, а там, где есть эмоции, есть трещины. Изображение на мониторе исказилось, камеры отключились, вместо двора, заполненного монстрами, на экране появилась больничная палата. Тусклый свет люминесцентных ламп, писк кардиомонитора. На кровати, опутанная трубками, лежала иссохшая, бледная женщина. — Ты помнишь этот день? — ласково прошептал Философ. — Ты был на учёбе, дописывал важный диплом, решил, что успеешь приехать завтра. Но завтра не наступило. Женщина на экране медленно повернула голову, её глаза, впалые и полные слез, посмотрели прямо на меня сквозь экран. — Леша... — ее голос, слабый и надломленный, раздался из динамика, это был ее настоящий голос, без искажений. — Сынок... почему ты не приехал? Мне было так страшно одной... — Это не ты, — прохрипел я, впиваясь ногтями в ладони до крови. — Это морок, иллюзия. — Она ждала тебя до последнего вздоха, — продолжал давить голос пса. — Она смотрела на дверь, а ты пил шампанское празднуя окончание учебы. — Леша... — женщина на экране протянула дрожащую, исколотую капельницами руку к стеклу монитора. — Пожалуйста... открой дверь, пусти меня, мне так холодно в этой земле... я хочу обнять тебя. В горле встал комок, глаза предательски защипало, иллюзия была слишком идеальной. Боль, которую я прятал глубоко внутри все эти годы, вырвалась наружу, разрывая грудную клетку. — Всего один поворот штурвала, Леша, — шептал Философ. — И ты сможешь попросить у нее прощения, искупиш свою вину. Моя рука, дрожа, сама собой потянулась к штурвалу на двери, пальцы коснулись холодного металла. — Лешенька... — плакала мать на экране. «Если ты пустишь слезу, если твое сердце дрогнет — он почувствует слабину и выломает дверь», — прозвучали в голове слова феи. Я замер, посмотрел на свои пальцы, лежащие на штурвале, затем посмотрел на экран, вспоминая ВСЁ что было. Пошло оно все в зад... это не моя мать, а кусок гниющего мяса, который притворяется ею, чтобы сожрать меня, я резко отдернул руку от двери. Сжал кулак и изо всех сил ударил им по столу. — МОЯ МАТЬ МЕРТВА! — заорал я во всё горло, срывая голос, глядя прямо в глаза иллюзии на экране. — ОНА МЕРТВА, А ТЫ — ЕБАНАЯ ПСИНА-МУТАНТ! ТЫ НЕ ПОЛУЧИШЬ МЕНЯ, СУКА! Я плюнул прямо в экран монитора. — ДАВАЙ! — орал я, брызгая слюной. — ЛОМАЙ ДВЕРЬ! ЗАХОДИ! Я ВЫРВУ ТВОЮ ЧЕРНУЮ ПАСТЬ И ЗАСУНУ ТЕБЕ В ЖОПУ! Я ТЕБЯ НА КУСКИ ПОРВУ! Изображение матери на экране исказилось, ее лицо потекло, превращаясь в серую массу помех. Снаружи раздался оглушительный, яростный рев, от которого затряслись стены бункера. Философ понял, что его фокус не сработал. БААААМ! Чудовищный удар обрушился на стальную дверь, металл застонал, но выдержал. БААААМ! — ДАВАЙ, БОЛЬШОЙ МАЛЬЧИК! — хохотал я, чувствуя, как по щекам текут слезы ярости, а не горя, я стоял посреди каморки, расставив деревянные ноги, сжав кулаки, готовый к смерти. — ИДИ СЮДА! Дверь выгнулась внутрь, сварные швы заскрежетали. Ночь только началась, и я собирался дорого продать свою жизнь.