Красные огни

POV Наоми

Самолёт приземлился в аэропорту Болоньи ранним утром. За иллюминатором уже светало — нежно-розовые и золотистые тона окрашивали горизонт, обещая тёплый день. Я чувствовала, как усталость наваливается на меня после бессонной ночи, но внутри всё ещё трепетало от того, что случилось между нами в самолёте. Каждая шутка, каждый смех, каждое прикосновение — всё это осталось со мной. Мы вышли из самолёта, и я почувствовала знакомый запах итальянского утра — свежий воздух, смешанный с ароматом кофе, выпечки и цветов. Болонья встречала меня снова. И на этот раз я чувствовала себя здесь почти как дома. Почти — потому что дом теперь был там, где он. Кими шёл рядом, его рука всё ещё держала мою, и я чувствовала, как его пальцы слегка сжимают мои. Он выглядел уставшим, но счастливым — на его лице была та самая лёгкая улыбка, которая появлялась только когда он смотрел на меня. Я заметила, как он зевнул, прикрывая рот ладонью, и его глаза слегка припухли от недосыпа. — Я надеюсь, ты не уснёшь за рулём, — сказала я, приподнимая бровь. — Потому что я не умею водить в Италии. Я даже не знаю, с какой стороны здесь дорога. Или это неважно? Здесь вообще есть правила? — Главное, чтобы ты не пыталась объезжать старушек на переходах, — ответил он с улыбкой. — Здесь они считают себя королевами дорог. Если ты их не пропустишь, они могут начать стучать по твоей машине зонтиком и проклинать тебя на итальянском. Это очень страшно. — Серьёзно? — удивилась я. — Они действительно так делают? — Я бы сказал, что шучу, но однажды моя бабушка так и сделала. На моей машине. За то, что я не уступил ей дорогу. Она вышла на середину перехода, постучала по капоту зонтиком и сказала: «Кими, ты позоришь нашу семью!» — И что ты сделал? — Я извинился, — сказал он с серьёзным лицом. — И купил ей новый зонтик. С тех пор я всегда уступаю дорогу пожилым женщинам. Это мой личный кодекс чести. Даже если я опаздываю на гонку. — Мудрое решение, — сказала я, улыбаясь. — Твоя бабушка, наверное, гордится тобой. — Она говорит, что я всё ещё недостаточно хорош, — вздохнул он. — Но я думаю, она просто хочет, чтобы я продолжал стараться. Это её способ мотивировать меня. Мы подошли к машине, и я села на пассажирское сиденье, чувствуя, как усталость накрывает меня. Кожаное сиденье было мягким, и я почти сразу почувствовала, как сон начинает овладевать мной. Кими сел за руль и повернулся ко мне, заметив моё состояние. — Ты голодна? — спросил он. — Я знаю одно место. Оно открывается рано. Там делают лучшую пасту в Болонье. Моя мама сказала, что я должен угостить тебя, потому что ты слишком худая и плохо ешь. Она очень обеспокоена твоим состоянием. Она даже звонила мне вчера вечером и сказала: «Кими, если ты не накормишь Наоми, я приеду и сделаю это сама. И ты будешь есть то, что я приготовлю, а не свою вредную еду.» — Твоя мама уже успела тебе написать? — удивилась я. — Мы только приземлились. — Она всегда успевает, — усмехнулся он. — У неё есть какое-то шестое чувство. Она знает, когда я прилетаю, даже если я не говорю ей. Я думаю, она следит за мной через специальное приложение. Шучу. Она просто написала: «Привези Наоми на завтрак. Она выглядит уставшей. Накорми её. И не забудь купить свежий хлеб, тот, который она любит.» — Она уже знает, какой хлеб я люблю? — спросила я с удивлением. — Она знает всё, — ответил он с улыбкой. — Она уже выяснила, какой кофе ты пьёшь, какую музыку слушаешь и что ты не выносишь бананов. Это её суперспособность. Она может узнать о человеке всё за один день. Я думаю, она могла бы работать в разведке. — Я впечатлена, — сказала я, качая головой. — Твоя мама гениальна. Она могла бы стать шпионом. — Она уже шпион, — сказал он с серьёзным лицом. — Просто никто не знает об этом. Она собирает информацию о всех моих знакомых. У неё есть досье на каждого человека, который когда-либо подходил ко мне в паддоке. — Теперь я понимаю, почему ты такой осторожный, — сказала я. — Ты вырос в семье шпионов. — Именно, — сказал он. — Я научен не доверять никому. Кроме тебя. И мамы. И бабушки. И папы. И сестры. И Алессандро. И... — Это длинный список, — перебила я. — Я доверяю всему миру, — сказал он с улыбкой. — Просто по очереди. — Это потому, что я ей нравлюсь, — сказала я с улыбкой. — А ты, наверное, не нравишься. Она нашла нового любимчика. Мне кажется, она хочет удочерить меня. — И это меня пугает, — ответил он. — Теперь я знаю: если я тебя обижу, она меня убьёт. У неё есть план действий на этот случай. Она уже рассказала мне о нём в мельчайших подробностях. — План действий? — переспросила я, чувствуя, как любопытство разгорается. — Расскажи мне о нём. — Первый пункт: перестать готовить мне пасту. Второй: подарить мою гитару соседскому мальчику, который играет лучше меня. Третий: написать в газету, что я на самом деле не умею готовить и что все мои успехи на трассе — просто удача. Четвёртый: пригласить тебя на ужин и сделать меня посудомойкой на весь вечер. Я не сдержала смеха. — Твоя мама гениальна. Это самый изощрённый план мести, который я когда-либо слышала. Она знает, как нанести удар в самое сердце. — Она знает мои слабые места, — сказал он с трагическим вздохом. — Я боюсь её больше, чем всех соперников на трассе. Макс Ферстаппен — это просто парень за рулём. Моя мама — это сила, с которой я не могу справиться. — Ты боишься маму, боишься бабушку, — сказала я, загибая пальцы. — Кого ты ещё боишься? — Это уже слишком личный вопрос, — сказал он, но я заметила, как он улыбнулся. Мы поехали через Болонью. Город просыпался — открывались маленькие кафе, люди выходили на улицы, где-то вдалеке слышался звон колоколов. Всё было таким знакомым и одновременно новым. Я чувствовала, как солнечные лучи касаются моего лица через окно, и это тепло разливалось по всему телу. — Знаешь, — сказала я, глядя на проплывающие за окном здания, — у меня есть вопрос. Самый важный. Я думала о нём всю ночь. — Спрашивай, — сказал он, и в голосе появилась лёгкая настороженность. — Но если это вопрос о том, сколько у меня было подруг, я не буду отвечать. Это слишком опасно. — Нет, — сказала я. — Это другой вопрос. Что ты делаешь, когда проигрываешь? Он удивлённо посмотрел на меня. — Это самый важный вопрос, который ты могла задать? Я готовился к чему-то сложному. — Да. Я хочу знать, как ты справляешься с поражениями. Это многое говорит о человеке. Он несколько секунд думал, потирая подбородок. — Ну... сначала я злюсь. Потом я иду к себе и слушаю громкую музыку. Потом я ем что-то вредное. Обычно это пицца или чипсы. Очень много чипсов. А потом я выхожу на трассу и просто еду. Пока я чувствую скорость, я знаю, что я жив. Что я могу. Что я есть. — А что ты слушаешь? — спросила я. — Когда злишься? Он помедлил. — Ты засмеёшься. — Обещаю, что не засмеюсь, — сказала я, скрещивая пальцы за спиной. — Я слушаю оперу, — признался он, и я заметила, как на его лице появилась смущённая улыбка. — Итальянскую оперу. Иногда я даже пою. Плохо. Очень плохо. Моя бабушка говорит, что я позорю нашу семью своим пением. Я не сдержала смеха, несмотря на обещание. — Ты серьёзно? Кими Антонелли, который выглядит как крутой гонщик и который обгоняет всех на трассе, втайне поёт оперу? Это невероятно. — Я знал, что ты засмеёшься, — сказал он, качая головой. — Это мой самый тёмный секрет. Теперь ты знаешь всё. Если ты расскажешь кому-то, я буду вынужден уничтожить тебя. Или купить тебе ужин, чтобы ты молчала. — Я выбираю ужин, — сказала я, улыбаясь. — Но я всё равно расскажу твоей маме. Она будет в восторге. — Ты не посмеешь, — сказал он, но в голосе была улыбка. Мы остановились у маленького кафе на узкой улочке. Стены были увиты плющом, а на столиках стояли маленькие горшочки с цветами. Пахло свежим хлебом, кофе и чем-то сладким — может быть, круассанами, которые только что достали из печи. Внутри было уютно и тепло. — Это место, — сказал он, — было моим убежищем, когда я был подростком. Когда всё казалось слишком сложным, я приходил сюда, заказывал пасту и просто смотрел на людей. Я думал о том, что все они живут своей жизнью, и у них есть свои страхи. Это помогало мне чувствовать себя не таким одиноким. Здесь я мог быть собой. Никто не знал, что я гонщик. Они просто видели парня, который ест пасту. — Ты часто чувствовал себя одиноким? — спросила я, когда мы зашли внутрь и сели за столик у окна. — Да, — признался он. — Часто. Я думал, что никто не понимает меня. Что все видят только пилота. Но не меня. До встречи с тобой. Ты первая, кто увидел меня настоящего. И не отвернулась. Хозяин кафе — пожилой мужчина с добрыми глазами — сразу узнал Кими и подошёл к нам с широкой улыбкой. — Кими! — сказал он, обнимая его как старого друга. — Давно тебя не видел! И ты привёл девушку! Это что-то новое. Обычно ты приходишь один и сидишь в углу, глядя в окно. Что случилось? — Это Наоми, — сказал Кими, и в его голосе появилась лёгкая смущённая гордость. — Она моя... подруга. Она журналистка. Работает над проектом обо мне. Но сейчас она просто моя гостья. Хозяин подмигнул мне и сказал: — Он никогда не приводил сюда девушек. Ты особенная. Я вижу. Не обижай его, он хороший парень. Немного упрямый, но хороший. И он очень плохо поёт оперу, но я думаю, что ты уже знаешь это. Кими покраснел до корней волос. — Алессандро! Ты обещал молчать! Это был наш секрет! — Я ничего не обещал, — сказал хозяин с озорной улыбкой. — Я просто сказал: «Кими, ты поёшь как раненый кот.» Это было не обещание. Это был факт. Я рассмеялась. — Видишь? Я знаю твой самый тёмный секрет. Теперь я могу шантажировать тебя до конца дней. Я расскажу твоей бабушке, что ты поёшь оперу. — Ты не посмеешь, — сказал он, но я видела, как его глаза смеются. — Моя бабушка уже знает. Она говорит, что я позорю нашу семью. — Тогда я расскажу твоей маме, — сказала я. — Она будет в восторге. — Она тоже знает, — вздохнул он. — Она даже записала меня на уроки вокала, когда мне было шестнадцать. Это был самый ужасный год в моей жизни. Я сбежал после первого занятия... теперь я в опасности, — сказал он с притворной серьёзностью. — Ты знаешь все мои секреты. Теперь я должен быть осторожным. — Ты должен быть очень осторожным, — подтвердила я. — Я могу использовать это против тебя в любой момент. Например, когда ты будешь вести себя плохо. — Я всегда веду себя хорошо, — сказал он с невинным лицом. — Это ложь, — сказала я. — Ты ведёшь себя хорошо только когда хочешь что-то получить. — Ты меня раскусила, — сказал он, улыбаясь. Мы заказали пасту — самую простую и самую вкусную, которую я когда-либо пробовала. Она была идеальной — нежной, ароматной, с каким-то особым соусом, который, наверное, передавался в этом кафе из поколения в поколение. Я ела и чувствовала, как усталость постепенно уходит. — Наоми, — сказал он, откладывая вилку и глядя на меня серьёзно. — Я хочу, чтобы ты знала кое-что. То, что я никогда никому не говорил. Даже моей семье. Даже Алессандро. Я почувствовала, как внутри всё замирает. Он выглядел серьёзным, и я знала, что сейчас произойдёт что-то важное. Я отложила вилку и посмотрела на него. — Что случилось? — спросила я. Он глубоко вздохнул, словно собирался с духом. — Я боюсь клоунов. Я замерла, не веря своим ушам. — Что? — Клоунов, — повторил он, и его лицо было абсолютно серьёзным. — С детства. Мне страшно, когда они рядом. Особенно те, у которых большие красные носы и огромные улыбки. И которые ездят на маленьких велосипедах. Это самое страшное. Маленький велосипед и большая улыбка. Кошмар. Я смотрела на него, пытаясь понять, шутит ли он. — Ты серьёзно? — Я никогда не был более серьёзным в своей жизни, — сказал он. — Однажды на дне рождения моего друга пришёл клоун, и я спрятался под столом. Я просидел там час, пока все не ушли. Мой друг потом искал меня по всему дому, а я сидел под столом и дрожал. С тех пор я всегда проверяю, не будет ли клоунов на мероприятии. Это моя самая большая слабость. Даже хуже, чем боязнь проиграть гонку. Я не сдержалась и рассмеялась. Громко, от души. Слёзы выступили на глазах, и я не могла остановиться. — Ты боишься клоунов? Кими Антонелли, который гоняется на скорости 300 километров в час и обгоняет всех на трассе, боится клоунов? Это так нелепо, что это прекрасно. — Я знал, что ты засмеёшься, — сказал он, но я видела, как его глаза смеются. — Но я хотел, чтобы ты знала. Потому что если мы будем вместе, тебе придётся защищать меня от клоунов. Это будет твоя главная обязанность. — Я буду твоим личным телохранителем от клоунов, — сказала я, вытирая слёзы. — Это самая важная миссия в моей жизни. Я буду носить с собой водяной пистолет, чтобы отпугивать их. И буду проверять все мероприятия на наличие клоунов. — Я очень ценю это, — сказал он с абсолютно серьёзным лицом. — Это много для меня значит. Даже больше, чем если бы ты сказала, что любишь меня. Клоуны — это серьёзная угроза для моего психического здоровья. — Я люблю тебя, Кими, — сказала я, всё ещё улыбаясь. — И я защищу тебя от всех клоунов в мире. Даже если мне придётся идти против них с вилкой. — Спасибо, — сказал он. — Это лучшее, что ты могла сказать. Я тоже люблю тебя, Наоми. Даже если ты смеёшься над моими страхами. — Я смеюсь, потому что это смешно, — сказала я. — Но я принимаю тебя любого. Даже с твоей клоунофобией. Это делает тебя более человечным. — Клоунофобией? — переспросил он. — Так это называется? Я всегда думал, что это просто страх. — Да, — сказала я. — И теперь я могу использовать это против тебя. Например, если ты будешь вести себя плохо, я приведу клоуна на наш ужин. Он посмотрел на меня с притворным ужасом. — Ты не посмеешь. Это будет жестоко. Это будет преступлением против человечности. — Я посмею, — сказала я. — Я сделаю это. Я приведу целую армию клоунов, и они будут окружать нас со всех сторон. С красными носами и большими улыбками. — Ты ужасный человек, — сказал он, качая головой, но в голосе звучала улыбка. — Я тебя боюсь больше, чем клоунов. — Правильно делаешь, — ответила я. — Я знаю все твои слабые места. Я могу уничтожить тебя одним словом. Он рассмеялся, и я чувствовала, как его смех отзывается во мне. Он взял мою руку в свою и сказал серьёзно: — Наоми, я хочу, чтобы ты знала: ты изменила мою жизнь. Ты показала мне, что я могу быть собой. Что я могу быть счастливым. Даже если я боюсь клоунов. Ты первая, кто увидел меня настоящего и не отвернулся. — Это моя работа, — сказала я с улыбкой. — Спасать тебя от клоунов и делать тебя счастливым. Я принимаю эту миссию. — Спасибо, что ты есть, — сказал он. — Что ты не сдалась. Что ты продолжала бороться. За нас. За то, чтобы мы были вместе. — Спасибо, что ты не сдался, — ответила я. — Что ты дал мне шанс. Что ты поверил в меня. Что ты показал мне, что я могу быть собой. Даже если я смеюсь над твоими страхами. Он наклонился и поцеловал меня. Лёгкий, тёплый поцелуй, который был полон всего, что они не могли сказать словами. В этот момент я поняла, что я не хочу быть где-то ещё. Я хочу быть здесь. С ним. С его смехом. С его страхами. С его клоунофобией. Со всем, что делает его настоящим.

***

Он сидел напротив неё и чувствовал, как внутри разливается что-то новое. Он сказал ей свой самый глупый секрет. И она не отвернулась. Она не осудила. Она засмеялась, но с любовью. Она обещала защищать его от клоунов. И он верил ей. Он верил ей так же, как верил в свою машину на трассе. Как верил в свои руки, когда держал руль. Как верил в свою скорость. Он смотрел на неё, на её глаза, которые ещё блестели от слёз смеха, на её улыбку, которая делала её лицо самым прекрасным в мире. И думал о том, как странно устроена жизнь. Как она привела их друг к другу. Как из ненависти родилось что-то настоящее. — Знаешь, я всегда думал, что если кто-то узнает о моих страхах, он будет смеяться надо мной, — сказал он, глядя на неё. — Или думать, что я слабый. Что я не настоящий мужчина. Что я не должен бояться таких глупых вещей. Но ты... ты смеялась, но я не чувствовал осуждения. Ты смеялась, потому что это действительно смешно. И это главное. — Смеяться над твоими страхами — это не значит осуждать тебя, — ответила она. — Это значит, что я вижу тебя целиком. Я вижу, какой ты сильный на трассе, и я вижу, какой ты обычный, когда боишься клоунов. И это не делает тебя слабее. Это делает тебя объёмнее. Настоящим. Человеком, которого можно понять с разных сторон. — А раньше я думал, что если я буду настоящим, меня отвергнут, — сказал он. — Что я должен быть идеальным. Что я не имею права на слабость. Что я не могу показать свои страхи, потому что кто-то использует это против меня. Но ты показала мне, что это не так. Ты показала мне, что быть уязвимым — это сила. Что это единственный способ быть по-настоящему рядом с кем-то. — Потому что уязвимость — это доверие, — сказала она. — Ты доверяешь мне свои страхи. Ты показываешь мне свои слабости. И я храню их. Я не использую их против тебя. Я принимаю их. И я делаю это, потому что я люблю тебя. Ты — часть меня. И я хочу, чтобы ты знал: ты не должен быть идеальным. Ты должен быть собой. — А если я буду собой, ты не уйдёшь? — спросил он, и в голосе появилась та самая уязвимость, которую он так долго прятал. — Я не уйду, — сказала она. — Я здесь. Я никуда не уйду. Даже если ты будешь бояться клоунов. Даже если ты будешь петь оперу и позорить свою семью. Даже если ты проиграешь все гонки в мире. Я останусь. — Даже если я буду есть чипсы перед сном? — спросил он с лёгкой улыбкой. — Даже тогда, — сказала она. — Но я буду смотреть на тебя с укором. И говорить: «Кими, это вредно.» А ты будешь оправдываться, что это была тяжёлая тренировка. — А если я буду слушать оперу слишком громко? — спросил он. — Тогда я буду петь вместе с тобой, — сказала она. — И мы будем позорить твою семью вместе. Твоя бабушка будет в ужасе. Твоя мама будет плакать от смеха. Он рассмеялся, и этот смех был наполнен чем-то новым. Чем-то, что он никогда не чувствовал раньше. Свободой. Лёгкостью. Счастьем. — Ты невыносима, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Но ты меня любишь. — Да, — сказал он, и его голос стал серьёзным. — Я люблю тебя. До встречи с тобой я думал, что счастье — это победа. Что счастье — это когда ты стоишь на подиуме и держишь трофей. Но ты показала мне, что счастье — это когда ты сидишь напротив кого-то и смеёшься над его страхами. Это когда ты чувствуешь, что тебя принимают. Это когда ты можешь быть собой. И это — самое важное. — Я тоже люблю тебя, — сказала она. — До встречи с тобой я думала, что любовь — это что-то сложное. Что она требует жертв, усилий, работы. Что она приходит только тогда, когда ты готов. Но с тобой я поняла: любовь — это когда ты просто сидишь и смеёшься. Это когда ты не боишься быть собой. Это когда ты знаешь, что тебя примут. И это — самое простое чувство в мире. — Ты перестала бояться? — спросил он, и в голосе появилось удивление. — Я перестала бояться быть собой, — сказала она. — Я перестала бояться, что меня не примут. Я перестала бояться, что я недостаточно хороша. Ты показал мне, что я достаточно. Что я уже достаточно. И это самое главное. Я не должна быть идеальной. Я должна быть настоящей. Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное. Что-то, что не требовало слов. Что-то, что было сильнее любых обещаний. Он не мог представить свою жизнь без неё. Без её смеха. Без её взгляда. Без её присутствия. — Ты знаешь, что самое смешное? — сказал он, нарушая тишину. — Когда я думаю о своём будущем, я не думаю о гонках. Я не думаю о победах. Я не думаю о трофеях. Я думаю о тебе. О том, как мы будем сидеть в этом кафе через пять лет. О том, как ты будешь смеяться над моими страхами. О том, как я буду держать твою руку. Это то, чего я хочу. Не побед. А этого. Нас. — Это то, чего я хочу, — сказала она, и её голос стал твёрже. — Не статей. Не интервью. Не карьеры. А нас. Я хочу просыпаться и знать, что ты рядом. Я хочу засыпать и знать, что ты рядом. Это всё, что мне нужно. Она улыбнулась, и он чувствовал, как её улыбка отражается в его сердце. Он наклонился и поцеловал её. Лёгкий, тёплый поцелуй, который был полон всего, что они не могли сказать словами. В этот момент он понял, что он не хочет быть где-то ещё. Он хочет быть здесь. С ней. С её смехом. С её словами. С её взглядом. Со всем, что делает её настоящей. — А как насчёт клоунов? — спросил он, отстраняясь, с озорной улыбкой. — Я буду защищать тебя от них, — сказала она. — Даже если мне придётся встать между тобой и армией клоунов. Я буду стоять на своём посту. С водяным пистолетом в руках. — А если они будут с красными носами? — спросил он. — Тогда я буду стрелять в носы, — сказала она. — Это самая уязвимая часть клоуна. Я читала об этом в интернете. — Ты серьёзно читала об этом? — удивился он. — Я читала о клоунофобии, — сказала она с серьёзным лицом. — Я хочу быть готовой к любым ситуациям. Твоя безопасность — моя главная цель. — Тогда я спокоен, — сказал он, улыбаясь. — У меня есть личный телохранитель от клоунов. Он сжал её руку и посмотрел в окно. За стеклом просыпалась Болонья. Солнце поднималось всё выше, заливая город золотым светом. Где-то вдалеке слышались голоса, звон посуды, смех. Город жил своей жизнью. А они сидели в маленьком кафе и чувствовали, как их жизнь только начинается. — Знаешь, — сказал он, — я хочу, чтобы этот день никогда не заканчивался. Не потому, что я боюсь завтрашнего дня. А потому, что этот день — идеальный. — Он не закончится, — сказала она. — Этот день останется с нами. Навсегда. Мы будем вспоминать его, когда нам будет трудно. Мы будем вспоминать его, когда мы будем счастливы. Мы будем вспоминать его всегда. — Ты права, — сказал он. — Этот день — наш. И никто не сможет забрать его у нас. Они сидели в тишине, глядя друг на друга, и чувствовали, как время останавливается. Как будто весь мир замер, чтобы дать им этот момент. Этот момент, который принадлежал только им.