Красные огни

POV Наоми

Я закрыла вкладку с новостями и откинулась на спинку стула. Получилось не сразу — пальцы дрожали, и я дважды промахнулась мимо крестика, прежде чем смогла закрыть окно. В груди колотилось, и я чувствовала, как пот выступает на ладонях. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить дыхание, но оно всё равно сбивалось, как будто я только что пробежала марафон. Я снова открыла вкладку. Не знаю, зачем. Может быть, я хотела убедиться, что мне всё это показалось. Что я просто неправильно поняла. Что такого заголовка не существует. Но он существовал. «Кими Антонелли и журналистка: роман или PR-ход?» Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как кровь шумит в ушах. Я читала, и каждое слово впивалось в кожу, как мелкие осколки стекла. «Использует его славу». «Продалась за контракт». «Спит с ним ради карьеры». «Очередная охотница за знаменитостями». «Она никогда не любила его по-настоящему». «Она просто хотела быть ближе к свету софитов». «Она предала свои принципы». «Она не заслуживает доверия». «Она не заслуживает его». Я смотрела на экран, и буквы расплывались. Не от слёз. От злости. От обиды. От того, что я не могла ответить. Не могла крикнуть им в лицо, что они ошибаются. Не могла заставить их замолчать. Я сидела и смотрела на эти слова, и каждое из них было как удар. Как удар в лицо. Как удар в сердце. Как удар по всему, во что я верила. Я отшвырнула телефон на кровать. Он глухо стукнулся о матрас и подскочил. Я уставилась в стену. В комнате было тихо, только где-то за окном слышался гул города. Я смотрела на потолок, на белые стены, на свои руки, сжатые в кулаки. Я чувствовала, как слова из статьи всё ещё звучат в голове. Я слышала их снова и снова, как заезженную пластинку. «Она использует его». «Она никогда не любила его». «Она просто хотела быть ближе к славе». Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль отрезвила меня на мгновение. Я хотела закричать. Хотела разбить что-нибудь. Хотела, чтобы они замолчали. Но они не замолкали. Их голоса звучали в моей голове, смешиваясь с голосами из прошлого. Голосами, которые я слышала в школе. Голосами, которые говорили, что я никчёмная. Что я никогда ничего не добьюсь. Что я всегда буду той неудачницей, которой была в школе. «Ты никто». «Ты никогда не станешь кем-то». «Ты никогда не будешь достаточно хорошей». Я закрыла глаза. Я пыталась дышать. Я пыталась думать о чём-то другом. О его улыбке. О его смехе. О том, как он смотрел на меня в то утро в Болонье. Но голоса были сильнее. Они заглушали всё. Они заполняли каждую секунду тишины. Я слышала их смех. Я слышала их слова. Я слышала, как они говорят, что я никогда не изменюсь. Что я всегда буду той неудачницей, которой была в школе. Я снова взяла телефон. На этот раз я набрала номер Кими. Пальцы дрожали, когда я касалась экрана. Я чувствовала, как пульс отдаётся в висках. Я сжимала телефон так сильно, что побелели костяшки. Каждый гудок казался вечностью. Я смотрела на экран, надеясь увидеть его имя. Я почти молилась, чтобы он ответил. Чтобы он был там. Чтобы он спас меня от этих голосов. На втором гудке он ответил. Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Оно действовало на меня успокаивающе. Я слышала, как он дышит, и это было лучше, чем любые слова. Это был звук жизни. Звук надежды. — Я уже видел, — сказал он вместо приветствия. Я слышала, как он отодвигает стул, как садится. — И знаешь, что я заметил? Они ни разу не написали, что я тоже использую тебя. Только ты используешь меня. Интересно, почему. Может быть, потому что они не могут представить, что я способен на искренние чувства? Или потому что это нарушает их идеальную картинку? Или потому что им просто нужна история, где есть злодей? Я опешила. — Что? — Ну, это же странно, правда? — продолжал он, и в голосе слышалась лёгкая усмешка. — Если это пиар, то я должен быть в этом заинтересован не меньше тебя. Но они почему-то пишут только про тебя. Двойные стандарты, да? Или просто не могут представить, что кто-то может искренне любить журналистку. Что это не противоречит их маленькому миру. Что это возможно. Что кто-то может любить тебя не за славу. — Ты серьёзно сейчас шутишь? — спросила я, чувствуя, как внутри всё кипит. — Я тут на грани нервного срыва, а ты... я сижу здесь, читаю, что я продажная и никчёмная, а ты шутишь про двойные стандарты. Ты не представляешь, что я чувствую. — А я пытаюсь сказать тебе, что их слова не стоят твоих нервов, — перебил он, и его голос стал мягче. — И если ты сейчас заплачешь, они победят. А я не хочу, чтобы они побеждали. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Ты слишком много для меня значишь, чтобы позволить им выиграть. Я не позволю им украсть твою улыбку. Я не позволю им забрать твой смех. Я замолчала. Он был прав. Как обычно. Я шмыгнула носом и выдохнула. Я провела рукой по лицу и посмотрела в окно. Солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в оранжевый и розовый. Где-то там, в другом конце города, он тоже смотрел на это небо. И это давало мне надежду. Я чувствовала, как он рядом, даже если нас разделяли километры. Это было странно, но это было реально. — Они пишут, что я просто хочу быть ближе к славе, — сказала я, и мой голос уже звучал спокойнее. — Что я никогда тебя не любила по-настоящему. Что я просто использую тебя, чтобы подняться в карьере. Что я предала свои принципы. Что я не заслуживаю доверия. Что я не заслуживаю тебя. — А ты хочешь, чтобы я ответил им? — спросил он. — Или ты хочешь, чтобы я ответил тебе? — Ответь мне, — сказала я, чувствуя, как его голос успокаивает меня. Я слышала, как он дышит, и это было как якорь. Как что-то, что держит меня на плаву. — Хорошо, — сказал он, и я услышала, как он отодвигает стул, как садится удобнее. — Вопрос: ты когда-нибудь просила меня познакомить тебя с кем-то важным ради карьеры? Ты когда-нибудь говорила мне: «Кими, возьми меня с собой на ту вечеринку, там будет важный спонсор»? Ты когда-нибудь просила меня помочь тебе с контактами в Mercedes? — Нет, — сказала я, и мой голос стал твёрже. Я чувствовала, как уверенность возвращается. — Тогда какие у них доказательства? — спросил он. — Что ты смеёшься рядом со мной? Это преступление? Или что ты смотришь на меня так, как будто я — единственный человек в комнате? Это тоже преступление? Потому что, если это преступление, то я виноват не меньше. Я смотрю на тебя точно так же. И я не виноват в этом. И ты не виновата. Мы оба в этом виноваты. Вместе. Я невольно улыбнулась. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — сказал он. — Я собираюсь подать на себя в суд за то, что смотрю на тебя так же. Надеюсь, мы попадём в одну камеру. Я уже думаю, что скажу судье: «Ваша честь, я просто не мог не смотреть на неё. Это было выше моих сил. Она была единственным человеком в комнате, и я не мог отвести взгляд.» Это будет сильная защита. Я рассмеялась. Коротко, нервно, но искренне. — Ты невыносим. — Я знаю, — сказал он. — Но ты меня любишь. И я тебя люблю. И это единственное, что имеет значение. Остальное — слова. Просто слова. Они не имеют значения, если ты не даёшь им власть. А ты даёшь им власть. И я хочу, чтобы ты перестала. Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня и увидела, что я здесь. Что я не ушёл. Что я не исчез. — Но они продолжают писать, — сказала я, чувствуя, как голос снова дрожит. — Они продолжают говорить. И каждый раз, когда я читаю это, я слышу их. Я слышу те же голоса, что и в школе. Голоса, которые говорили, что я никчёмная. Что я никогда ничего не добьюсь. Что я просто неудачница. Что я никогда не изменюсь. Что я всегда буду той неудачницей, которой была в школе. — Наоми, — сказал он, и его голос стал мягче, почти шёпотом. — Ты не в школе. Ты не та девочка, которую они травили. Ты — взрослая женщина, которая написала статью, которая изменила мою жизнь. Ты — та, кто показала мне, что я могу быть собой. Ты — та, кто сделала меня счастливым. И если ты сейчас позволишь им победить, ты предашь не меня. Ты предашь себя. Ты предашь ту версию себя, которая борется каждый день. Ты предашь ту женщину, которой ты стала. — Я знаю, — сказала я тихо. — Я просто... не знаю, как перестать слушать их. Они слишком громкие. Они слишком настойчивые. Они не замолкают. Они кричат громче, чем я могу думать. — Тогда не слушай. Смотри на меня, — сказал он. — Я не говорю тебе быть сильной. Я говорю: дай мне быть сильным за нас обоих. Хотя бы сегодня. Дай мне возможность защитить тебя. Позволь мне быть тем, кто не даст тебе упасть. Позволь мне быть тем, кто будет держать тебя, когда ты падаешь. Я готов быть этим человеком. Я закрыла глаза. В комнате было тихо, и я слышала только его дыхание в трубке. Я слышала, как он дышит, как его дыхание становится ровнее. Я слышала тишину в его комнате. И я знала, что он ждёт. Он не торопит меня. Он просто ждёт. И это было самым важным. — Хорошо, — сказала я. — Сегодня ты сильный. Завтра — я. — Договорились, — сказал он, и я услышала, как он улыбается. — А теперь расскажи мне, что ты хочешь съесть на ужин. Потому что если мы будем обсуждать этих идиотов ещё пять минут, я позвоню их главному редактору и скажу, что у меня с тобой роман, который начался с того, что ты шантажировала меня своими знаниями об опере. — Что? — я не сдержала смеха. — Ты собираешься им это рассказать? Они же решат, что ты сошёл с ума. — Абсолютно, — сказал он. — Я скажу, что ты пригрозила рассказать всем, что я плачу над «Травматой». — И я был вынужден влюбиться в тебя, чтобы ты сохранила мою репутацию. Это будет идеальная история. Драматичная, смешная, и главное — правдивая. Ты же знаешь, я не могу врать. Это плохо сказывается на моей ауре. — Ты не плачешь над «Травматой», — сказала я, чувствуя, как улыбка появляется на моём лице. Я чувствовала, как напряжение начинает уходить. — Плачу, — сказал он. — Но ты не должна никому говорить. Это наш секрет. Как и то, что я боюсь клоунов. Если ты когда-нибудь расскажешь об этом, я буду вынужден признаться, что я тоже боюсь маленьких собак. — Ты боишься маленьких собак? — спросила я, не веря своим ушам. — Я не боюсь их, — сказал он. — Я просто... уважаю их личное пространство. Они слишком быстрые. И у них острые зубы. Это логично. Я рассмеялась. И на этот раз смех был настоящим. Я смеялась так, что у меня заболел живот. Я чувствовала, как напряжение уходит из моего тела. Я чувствовала, как внутри разливается что-то новое. Что-то, что давало мне надежду. — Ты сводишь меня с ума, — сказала я, вытирая слёзы смеха. — Это моя цель, — сказал он. — Сделать тебя счастливой. Даже если для этого нужно рассказывать тебе мои самые позорные секреты. Я готов на всё. Даже на то, чтобы признаться в любви к опере. Даже на то, чтобы признаться в страхе перед маленькими собаками. Прошло ещё несколько дней. Статьи не исчезали. Но я перестала открывать их. Не потому, что я стала сильнее. А потому, что каждый раз, когда я хотела зайти на сайт с новостями, я вспоминала его слова: «Я не говорю тебе быть сильной. Я говорю: дай мне быть сильным за нас обоих.» Я вспоминала его голос. Его смех. Его слова про «Травмату». И это было лучше, чем любая статья. Лучше, чем любые доказательства. Лучше, чем любой ответ, который я могла бы им дать. Я сидела у окна и смотрела на город. За стеклом проплывали облака, и солнечные лучи пробивались сквозь них, создавая причудливые тени на стенах. Где-то вдалеке слышался звон колоколов. Город жил своей жизнью.

***

POV Кими

Он сидел в своей комнате и смотрел на телефон. Она перестала звонить. Перестала писать о статьях. Он не знал, что она чувствует. Но он знал, что она не сдалась. Он чувствовал это. Он знал это. И это делало его сильнее. Он вспоминал её смех. Её слова о том, что он невыносим. Её голос, когда она говорила, что она боится. Он хотел быть рядом. Хотел защитить её. Но он знал, что не может сделать это за неё. Он мог только быть рядом. Мог только напоминать ей, кто она есть. И надеяться, что она вспомнит. Он взял телефон и написал ей: «Ты в порядке?» Он смотрел на экран, ожидая её ответа. Через минуту пришло сообщение. «Я в порядке. Я вспоминала твои слова про „Травмату“. И смеялась. Ты не представляешь, как это помогло мне сегодня.» Он улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. «Я не шутил, — написал он. — Я реально плачу над оперой. Это моя самая большая слабость. После клоунов и маленьких собак.» «Ты неисправим, — ответила она. — Спокойной ночи.» «Спокойной ночи, — написал он. — И помни: ты не та девушка из школы. Ты — та, кто знает мой самый позорный секрет. Это делает тебя самой опасной женщиной в моей жизни.» «Самая опасная женщина в твоей жизни?» «Да, — написал он. — И я не хочу, чтобы это изменилось.»

***

POV Наоми

Через два дня после нашего разговора была запланирована пресс-конференция. Я должна была быть там. Как часть проекта. Как журналист. Как человек, который не может просто исчезнуть, даже если хочет. Я не могла позволить себе слабость — не перед ними, не перед собой, не перед ним. Я стояла перед зеркалом и примеряла костюм. Чёрный. Строгий. Безликий. Я хотела исчезнуть в нём, стать просто фигурой в зале. Волосы убраны в тугой пучок, ни одной лишней пряди. Макияж — только тушь и блеск для губ, чтобы не выглядеть мёртвой. Я хотела выглядеть профессионально. Хотела выглядеть так, будто меня не задевают их слова. Будто я не читала их. Будто я не слышала. Будто я не просыпалась среди ночи с их голосами в голове. Но я слышала. Каждое слово. Каждый комментарий. Они звучали в моей голове, как заезженная пластинка. Я смотрела в зеркало и видела не себя, а ту девушку, которую они описывали. «Она использует его». «Она никогда не любила его». «Она просто хотела быть ближе к славе». Я провела рукой по лицу, пытаясь стереть эти слова. Они не стирались. Я взяла сумку. Пальцы нащупали ключи, телефон, блокнот. Всё на месте. Всё как всегда. Но внутри всё было иначе. Внутри был шторм. Я вышла из номера, и коридор показался мне бесконечным. Лифт спускался медленно, и я смотрела на своё отражение в металлических дверях. Моё лицо было бледным, глаза — слишком яркими. Я не узнавала себя. Или узнавала слишком хорошо — ту же испуганную девушку, которая стояла перед зеркалом и боялась выйти в мир. Когда я вошла в зал, где проходила конференция, свет ударил в глаза. Я моргнула, привыкая к нему. Зал был полон: камеры, микрофоны, журналисты, гул голосов. Я сразу увидела его. Он сидел за длинным столом, как обычно, спокойный и сосредоточенный. Но я видела, как его пальцы слегка постукивают по столу. Он нервничал. Он всегда нервничал перед пресс-конференциями, хотя никто не замечал этого. Я заметила. Я села в последнем ряду, стараясь быть незаметной. Место было неудобным — кресло скрипело, и мне пришлось податься вперёд, чтобы видеть сцену. Я скрестила руки на груди, чувствуя, как сердце колотится. Но он увидел меня. Я видела, как его глаза на мгновение задержались на моём лице. Лёгкий кивок. Лёгкая улыбка. И он снова повернулся к журналистам. Я чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Он видел меня. И ему стало легче. Я заметила, как его пальцы перестали постукивать по столу. Я не знала, почему я пришла. Я могла остаться в номере. Могла смотреть трансляцию. Могла спрятаться и притвориться, что меня нет. Но я хотела быть здесь. Я хотела видеть его. Я хотела знать, что он не один. Что мы не одиноки. Что мы вместе, даже когда нас разделяют камеры и микрофоны. Что мы существуем, несмотря на их слова. Вопросы сыпались один за другим. О гонках. О сезоне. О планах на будущее. Он отвечал спокойно, уверенно, с лёгкой улыбкой. Он был в своей стихии. Я смотрела на него и чувствовала гордость. Гордость за то, что он справляется. Гордость за то, что он не позволяет им сломать себя. Гордость за то, что он — мой. А потом один из журналистов поднял руку. Пожилой мужчина с седой бородкой и пронзительным взглядом. Я сразу поняла, что он не будет задавать вопросы о гонках. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Мне стало трудно дышать. — Кими, — сказал он, и его голос разнёсся по залу. — Последние несколько недель много говорят о ваших отношениях с журналисткой Наоми Риччи. Вы можете это прокомментировать? Зал затих. Я сжала край кресла, чувствуя, как пальцы впиваются в ткань. Я смотрела на него, и в моей голове пронеслось: «Не надо. Не отвечай. Пожалуйста. Просто скажи, что это не их дело. Скажи что угодно, только не подтверждай и не отрицай.» Я видела, как он на мгновение задержал взгляд на журналисте. Я видела, как его пальцы сжались в кулак под столом. Я видела, как он сделал глубокий вдох. Я знала, что он делает это для меня. Что он собирается сказать что-то важное. Что он не собирается прятаться. Он посмотрел прямо в камеру. Я слышала, как бьётся моё сердце. Я слышала, как кровь шумит в ушах. Я слышала, как кто-то кашлянул в заднем ряду. — Могу, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным. — Я могу прокомментировать это очень просто. Наоми Риччи — талантливый журналист. Она сделала отличную работу над проектом, и я уважаю её профессионализм. Если люди хотят видеть в этом что-то большее, это их право. Но я не буду комментировать свою личную жизнь на пресс-конференции. У меня есть для этого другие места. Спасибо за понимание. Я выдохнула. Воздух вернулся в лёгкие. Он сказал это так просто, так естественно. Он не стал оправдываться. Не стал отрицать. Не стал подтверждать. Он просто поставил границу. И это было именно то, что мне было нужно. Он защитил меня, не предавая нас. Он дал им ровно столько, сколько нужно, чтобы они отстали, и ни слова больше.

***

После конференции я стояла в коридоре. Гул голосов, шаги, смех — всё смешалось в одну волну. Я сжимала сумку, чувствуя, как пальцы дрожат. Я хотела уйти. Хотела спрятаться. Хотела исчезнуть. Но я не могла. Мои ноги не слушались. Я стояла как вкопанная, глядя на дверь, из которой выходили журналисты. Они проходили мимо, некоторые бросали на меня короткие взгляды. Я чувствовала себя выставленной напоказ. — Наоми, — услышала я его голос за спиной. Я обернулась. Он стоял в нескольких шагах от меня. В одной руке он держал бутылку воды, в другой — телефон. Он выглядел уставшим, но его глаза были спокойными. Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле. — Ты как? — спросил он, подходя ближе. — Ты выглядишь так, будто только что пробежала марафон. Или как будто тебя кто-то преследовал. — Я в порядке, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит. — Просто... это было странно. Я не знала, что ты ответишь. Я боялась, что ты скажешь что-то, что сделает всё хуже. Или что ты скажешь что-то, что сделает всё слишком реальным. — А что я должен был сказать? — спросил он, слегка наклонив голову. — Что мы встречаемся? Что я люблю тебя? Что я готов разорвать любого, кто скажет о тебе плохо? Первое — не их дело. Второе — они не поверят. Третье — я не могу сделать это на камеру. По крайней мере, не сегодня. И я не хочу, чтобы ты была в центре скандала из-за моих слов. — Но ты сказал что-то, — сказала я, чувствуя, как улыбка появляется на моём лице. — Ты сказал, что я талантливый журналист. Ты сказал, что уважаешь мою работу. Это было... это было много. Это было больше, чем я могла себе представить. — А это правда, — сказал он, пожимая плечами. — Я не говорил ничего, что не было бы правдой. Я не умею врать на камеру. Это плохо сказывается на моей репутации. И потом, если бы я сказал, что ты ужасный журналист, это было бы ещё большей ложью. А я не хочу лгать. Даже ради того, чтобы защитить нас. Я хочу, чтобы всё было честно. Я улыбнулась, чувствуя, как его слова согревают меня. — Ты невыносим. — Я знаю, — сказал он, улыбаясь. — Но я твой невыносимый. И я хочу, чтобы ты знала: то, что я сказал там, — это правда. Я уважаю твою работу. И если люди хотят придумывать истории, пусть придумывают. Мы знаем правду. И этого достаточно. Нам не нужно никому ничего доказывать. — Они не перестанут, — сказала я, чувствуя, как голос становится тише. — Они будут продолжать писать. Продолжать говорить. Продолжать придумывать новые истории. И каждый раз, когда они будут писать, я буду бояться, что ты прочитаешь это и поверишь им. Что ты начнёшь сомневаться. Что ты решишь, что я действительно та, кем они меня называют. — Пусть говорят, — сказал он, пожав плечами. — Мы не можем запретить им говорить. Мы не можем запретить им писать. Но мы можем перестать слушать. Мы можем перестать давать им власть над нами. И мы можем продолжать жить свою жизнь. Вместе. И я не поверю им. Потому что я знаю тебя. Я знаю, кто ты. И я знаю, что они ошибаются. — А что, если я начну сомневаться? — спросила я. — Что, если я начну верить им? — Тогда я напомню тебе, кто ты есть, — сказал он. — Я напомню тебе, что ты написала статью, которую я перечитываю каждый вечер. Я напомню тебе, что ты изменила мою жизнь. Я напомню тебе, что ты — самая сильная женщина, которую я знаю. Я буду напоминать тебе это столько раз, сколько потребуется. Столько, сколько ты захочешь. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то новое. Что-то, что я не могла объяснить. Что-то, что давало мне надежду. Что-то, что говорило мне, что мы сможем пройти через это. Вместе. — Сегодня я был сильным за нас обоих, — сказал он. — Но завтра ты будешь сильной за нас обоих. И так мы будем продолжать. До тех пор, пока они не устанут. Потому что они устанут первыми. А мы — нет. — Откуда ты знаешь? — спросила я, чувствуя, как его слова проникают в мою душу. — Потому что они пишут ради денег, — сказал он. — Они пишут ради кликов. Ради того, чтобы их заметили. А мы живём ради чего-то настоящего. Мы живём ради любви. И это разное топливо. Их хватит на несколько недель. Наше — на всю жизнь. И я готов ждать. Я готов быть сильным. Я готов быть рядом.

***

POV Kими

После конференции я стоял в пустом коридоре и смотрел в окно. Где-то там, внизу, шумел город. Машины, люди, голоса. Я думал о том, что я сказал ей. Я не знал, правильно ли это. Но я знал, что это честно. Я знал, что она нуждалась в этом. Я знал, что я должен был сказать это. Я хотел защитить её. Но я знал, что не могу сделать это за неё. Я мог только быть рядом. Мог только напоминать ей, кто она есть. И надеяться, что она вспомнит. Я мог только быть тем, кто держит её, когда она падает. Я мог только быть тем, кто смотрит на неё и видит её настоящую. Я взял телефон и написал ей короткое сообщение. Не для того, чтобы сказать что-то важное. Не для того, чтобы что-то объяснять. А просто чтобы она знала, что я думаю о ней. Что я не исчез. Что я здесь. «Сегодня ты была самой красивой в зале. И это не комплимент. Это факт. Я смотрел на тебя, и я забыл, что должен отвечать на вопросы. Ты была единственным человеком в комнате. Ты была единственным, кого я видел.» Через несколько секунд пришёл ответ: «Ты говоришь это всем журналисткам?» «Только тем, кто знает мои секреты про оперу. Это очень маленький список. Состоит из одного человека. И этот человек сейчас смотрит на своё отражение в окне и улыбается.» «Мне повезло.» «Это мне повезло.» Я улыбнулся и отложил телефон. Я знал, что она улыбается. Я знал, что она в порядке.

***

POV Наоми

Я смотрела на его сообщение и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. Он не говорил, что всё будет хорошо. Он не обещал, что они не будут писать. Он просто был рядом. И этого было достаточно. Этого было больше, чем я могла себе представить. Я взяла телефон и написала ему: «Спасибо, что был сильным сегодня. Я запомню это. Я запомню, как ты смотрел на меня. Я запомню, как ты улыбнулся. Я запомню, что ты сказал. Я запомню этот день. Завтра моя очередь. Я буду сильной за нас обоих.» «Я буду ждать. Спокойной ночи, Наоми.» «Спокойной ночи, Кими.» Я отложила телефон и посмотрела в окно. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый цвета. Где-то там, в другом конце города, он тоже смотрел на это небо.