Наследники Пепла

— Куда ты уходишь? Гермиона не сразу ответила. Не потому, что не услышала. Услышала слишком хорошо: вопрос лёг в комнату так ровно, будто Тео не вторгся в её спальню ночью, а просто продолжил разговор, который она сама по глупости оставила недосказанным в гостиной. Она стояла у двери в мокрой от спины толстовке, с прилипшими к вискам кудрями и перчатками Кроуфорда на руках. Кожа под ними всё ещё была горячей после ударов; серебряная вязь у запястий пульсировала мягко, почти ласково, и от этого хотелось сорвать их зубами, потому что сейчас даже вещь понимала её тело лучше, чем она сама. Теодор Нотт сидел в кресле у окна. Не у кровати. Не рядом со столом. У окна — в самом дальнем от неё углу, где ночной свет делал его лицо ещё бледнее, а графитово-серую пижаму почти чёрной. Даже так он выглядел безупречно, и это раздражало отдельно: человек не имел права устраивать засаду в чужой спальне и при этом выглядеть так, будто сама ткань выбрала его из чувства фамильного долга. На коленях у него лежала книга. Палец держал страницу. Он не поднялся, не сделал ни одного лишнего движения, и именно это спасло его от немедленного проклятия. Пока. — Вон, — сказала Гермиона. Голос вышел ниже, чем она ожидала, и грубее. После тренировки горло пересохло; во рту оставался вкус холодного воздуха, мокрой травы и злости. Тео посмотрел на неё поверх книги. — Это направление, а не ответ. Она медленно закрыла дверь за спиной. Щелчок замка прозвучал слишком громко. — Ты сидишь в моей спальне ночью, — сказала она. — И у тебя есть три секунды объяснить, почему я не должна тебя проклясть. Тео закрыл книгу, но не встал. И это тоже было умно: если бы он поднялся, если бы сделал комнату меньше, если бы хоть на дюйм приблизился, Гермиона, возможно, действительно запустила бы в него первым проклятием, которое пришло бы на ум. — Потому что ты устала, вспотела, пахнешь мокрой травой, кожей, холодом и чужой попыткой сделать вид, что всё под контролем, — сказал он спокойно. — У тебя грязь на колене, плечо болело ещё утром, перчатки Кроуфорда на руках после полуночи, а последние два вечера ты исчезаешь из башни после того, как сообщаешь всем, что у тебя ещё дела. Гермиона ощутила, как злость резко стала холоднее. До этого она была огнём: ударить, выгнать, откусить голову за наглость. Теперь под ней проступило другое — неприятное, голое ощущение, что её увидели слишком точно и слишком быстро. Она заставила себя не смотреть на колено. Тео всё равно посмотрел туда за неё. Потом на перчатки. Потом на выбившиеся волосы у виска. Потом обратно ей в глаза. — Я продолжу или ты предпочтёшь сэкономить нам обоим время? — Ты сейчас описал половину Хогвартса. — Половина Хогвартса не возвращается после полуночи с запахом мокрой травы и таким видом, будто только что выиграла спор у деревянного предмета. Гермиона сжала пальцы в кулак. Перчатки мягко нагрелись у костяшек, принимая движение, и это выдало её сильнее любого признания. Тео опустил взгляд на её руку. — Ты бьёшь. Она молчала. В комнате не было ничего, кроме его тихого голоса, её дыхания и ветра за стеклом. Даже Хогвартс, казалось, перестал шевелиться в стенах, прислушиваясь к ответу, которого она не собиралась давать. — Наконец-то нормальный ответ, — сказал Тео. — Я ничего не ответила. — Именно. Ты перестала спорить. — Это не твоё дело. — Формально — нет. — Прекрасно. Тогда вон. — Практически — да. Она сделала ещё шаг и положила свитки на стол слишком резко. Один раскатился, задел чернильницу и остановился у края. Гермиона поймала его прежде, чем он упал, и на мгновение вцепилась в пергамент так крепко, что угол смялся под большим пальцем. Ей хотелось швырнуть что-нибудь. В Тео. В стену. В зеркало. В собственное отражение, которое наверняка сейчас выглядело именно так, как она себя чувствовала: взлохмаченно, загнанно и неприлично живо. — Я не собираюсь читать тебе лекцию, Грейнджер, — сказал Тео. — Какая редкость. — Я собираюсь спросить, почему ты делаешь это одна. Она резко повернулась к нему. Вот это ударило сильнее. Не почему ты делаешь. Не зачем ты скрываешь. Не что происходит. А почему одна. Вопрос прошёл не через голову, а куда-то ниже, в грудь, туда, где весь вечер стояло невысказанное имя Драко. Его тихое Грейнджер. Его рука, которая двинулась к ней на полдюйма и остановилась. Его лицо после её уже поздно. Гермиона отвернулась первой. — Потому что могу. — Это причина для первокурсника, который залез на крышу теплицы. — Потому что это моё дело. — Это уже лучше. Но всё ещё не ответ. — Ты невыносимо самодоволен для человека, который сидит в моей спальне ночью. — Да, — сказал Тео. — Поэтому, возможно, стоит перестать тратить мои три секунды. Она посмотрела на него через плечо. Он не улыбался. И именно поэтому её злость не нашла, куда ударить. Он не пришёл за сплетней. Не пришёл с тем мерзким видом, с которым люди иногда называли вторжение заботой. Не пришёл спасать. Тео вообще плохо подходил на роль спасателя: слишком острые углы, слишком сухой голос, слишком мало желания делать вид, что чужая боль делает человека трогательным. Он сидел у окна, в графитово-серой пижаме, тонкий, бледный, внимательный, и смотрел на неё так, будто уже видел конструкцию, которую она пыталась держать в себе: ревность, стыд, злость, Ливви, Драко, собственное тело, которое после войны всё ещё чаще казалось инструментом, чем домом. Гермиона медленно сняла одну перчатку. Кожа под ней была горячей. Костяшки покраснели, но не опасно — не сломано, не рассечено, не чужая боль. Её. Заработанная. Выбранная. Она положила перчатку на стол и только потом сказала: — Потому что если я не бью, я начинаю думать. Тео молчал. Это было почти невыносимо. С ним легче было спорить. Проще отбиваться от язвительности, чем от этой внезапной, неприятно точной тишины. — О стенах, — продолжила она, сама не понимая, почему говорит. — О Ливви. О том, как у неё сегодня двигался палец, и о том, что я чуть не превратила это в доказательство собственной правоты. О том, как ужасно это было бы. О том, как легко взять чужой первый ответ и сделать из него красивую строчку в исследовании. Она сняла вторую перчатку, медленнее. Серебряная вязь на мгновение цеплялась за запястье теплом, будто не хотела отпускать. — О Драко. О том, что на него смотрят. О том, что я веду себя как идиотка, потому что это не его вина. О том, что я не хочу быть идиоткой. О том, что хочу подойти к нему и одновременно хочу сбежать. О том, что мне двадцать, война закончилась, а я всё ещё иногда не понимаю, как жить в теле, которое не держит палочку, не бежит, не прикрывает Гарри, не стирает следы, не ждёт следующего удара. Последние слова вышли тише. Она не планировала говорить их вслух. Они сорвались сами, как иногда срывается дыхание после удара, когда тело уже сделало выбор раньше разума. Тео смотрел на неё долго. Потом сказал: — Мишень звучит разумнее. Гермиона коротко выдохнула. Почти смех. Почти всхлип. Что-то неприятно промежуточное. — Вот именно. — И где? Она подняла на него глаза. — Что? — Где мишень? — Я не собираюсь тебе рассказывать. — Тогда я начну угадывать. Это займёт минуты три и будет раздражать нас обоих. — Нотт. — Рядом с хижиной Хагрида. Гермиона застыла. Тео посмотрел на её лицо, и в его глазах наконец мелькнуло слабое удовлетворение человека, который попал в точку и не собирается делать вид, что это случайность. — Две минуты, — сказал он. — Приятно недооценить собственные способности. — Как? — У тебя на ботинке красная глина. Не из внутреннего двора и не с теплиц. На рукаве шерсть, похожая на Клыка, а Хагрид сегодня при виде тебя улыбался с таким выражением, будто хранит государственную тайну и впервые в жизни делает это хорошо. Ещё вчера ты спрашивала его о месте для тренировок, иначе не пошла бы в темноту без предварительной оценки безопасности. Гермиона медленно опустилась на край стола. Тело тут же воспользовалось паузой, чтобы напомнить о себе: плечо заныло, поясница отозвалась глухой усталостью, правая кисть пульсировала в костяшках. Всё это было почти приятно, пока никто не смотрел. Под чужим взглядом даже выбранная боль становилась слишком интимной. — Ты невозможен, — сказала она. — Да. Но полезен. — Я не просила. — Это не всегда требуется, когда человек пытается отбить себе плечо о дерево. Она посмотрела на него резко. — Ты вообще умеешь бить? Тео выглядел почти оскорблённым, и это на секунду вернуло им обоим привычную почву. — Грейнджер, я вырос в чистокровной семье, где детей учили держать спину раньше, чем объясняли, что не все ужины являются политическими. Я не предлагаю тебе маггловский бокс. Я предлагаю хотя бы перестать наносить удары так, будто ты пытаешься доказать мишени свою академическую правоту. — Ты видел меня одну секунду. — Я видел твоё плечо утром. — Ненавижу тебя. — Завтра покажешь. — Я ничего тебе не покажу. — Покажешь. Гермиона поднялась со стола, и на этот раз боль в бедре не удалось скрыть. Тео даже не посмотрел вниз; просто его лицо стало чуть более неподвижным, и этого хватило, чтобы она поняла: заметил. — Почему? — Потому что если ты продолжишь бить мишени без техники, ты сломаешь запястье, и тогда Малфой убьёт меня за то, что я знал и не вмешался. Имя Драко снова встало между ними. Не громко. Но с весом. Гермиона отвернулась к окну. — Ты скажешь ему? Тео не спросил, кому. Это было хуже ответа. — Нет. Она медленно повернулась обратно. — Почему? Он пожал плечом, но жест вышел небрежным только наполовину. Вторая половина была усталой. — Потому что это твоя тайна. Гермиона не поверила сразу. Тео заметил и скривился. — Не смотри так. У меня бывают моральные принципы. Обычно в неудобное время. — И всё? — И потому что Малфой сейчас выглядит так, будто если дать ему ещё одну неизвестную переменную, он начнёт кусаться. Гермиона опустила взгляд на свои руки. Без перчаток они выглядели странно беззащитными, хотя всего час назад били дерево так, будто могли пробить себе выход из собственной головы. — Он терпит. — Да. — Это хорошо. — Это опасно. Она подняла глаза. Тео смотрел на неё без насмешки. — Терпение Малфоя — не спокойствие. Это запертая дверь. А за дверью, Грейнджер, не котёнок. Слова легли неприятно точно. Гермиона вспомнила Драко в гостиной. Его молчание после её спокойной ночи. То, как он не пошёл за ней, хотя мог. Как остался стоять у стола, а она всё равно чувствовала его взгляд даже на лестнице. Драко мог ждать. Мог не брать без разрешения. Мог быть осторожным так, будто осторожность стала новым заклинанием, выученным после войны. Но Драко Малфой никогда не был создан для бесконечного ожидания. И она знала это. — Я не хочу его ранить, — сказала она почти беззвучно. — Тогда не делай вид, что он ничего не видит. — Я не делаю. Тео посмотрел на неё. — Грейнджер. Она закрыла глаза. — Хорошо. Делаю. — Лучше. — Но я не знаю, как ему сказать. — Это уже правда. Правда оказалась хуже лжи. Ложь хотя бы можно было контролировать, переставлять, прикрывать правильными словами. Правда просто стояла посреди комнаты в грязных легинсах и мокрой толстовке, с красными костяшками и желанием одновременно бежать к Драко и от Драко. Тео наконец встал. Только теперь Гермиона заметила, как осторожно он это сделал. Не старчески, не больно, но с той замедленной точностью, которая бывает у людей, привыкших игнорировать тело до тех пор, пока оно не начинает мстить. Он был слишком худым в своей безупречной пижаме, слишком собранным для человека после полуночи, слишком бледным у окна. — В душ, — сказал он. Гермиона моргнула. — Ты распоряжаешься мной в моей спальне? — Да. Ситуация отвратительная для нас обоих. — Вон. Он взял книгу, но у двери остановился. — Поешь утром. — Я ем. Тео посмотрел на неё так, что Этта, будь она рядом, наверняка испытала бы профессиональную гордость. — Нет. Ты иногда помещаешь в рот предметы, чтобы окружающие отстали. — Вон, Нотт. — Доброй ночи. — Вон. Он вышел, закрыв дверь тихо, почти прилично, будто не только что устроил засаду в её спальне. Гермиона осталась одна. Несколько секунд она просто стояла, слушая, как за дверью стихли его шаги. Потом посмотрела на перчатки на столе, на смятый свиток, на свои руки. Костяшки были красными. На правой ладони проступала тонкая полоса от шва. Ничего страшного. Ничего чужого. Её боль. Её выбор. И почему-то именно от этого горло сжалось так сильно, что ей пришлось резко отвернуться к окну и сделать вид, будто она просто проверяет, не начался ли дождь.

* * *

Утром Этта начала войну. Гермиона поняла это, едва спустилась в гостиную башни. На столе не было привычной хаотичной смеси из книг, чашек, чернил и еды, которую можно было брать одной рукой, продолжая писать другой. На столе была система. И это было тревожнее любого беспорядка. Её место было накрыто аккуратно, почти строго: омлет, зелёные овощи, несколько ломтиков рыбы, небольшая порция овсяной каши без сахара, яблоко, стакан воды и маленький флакон светлого отвара. Порция была не огромной, даже меньше, чем тело Гермионы, возможно, ожидало после вчерашней тренировки, но в этой умеренности было что-то слишком осмысленное, чтобы считать её случайностью. Напротив сидел Тео. Перед Тео стояла тарелка почти вдвое больше: каша с орехами, яйца, сыр, хлеб, фрукты, вода, такой же светлый отвар и маленькая миска с чем-то, что выглядело подозрительно питательно. Тео смотрел на всё это как человек, которого пригласили на собственную казнь и проявили дурной вкус в оформлении. Рядом с его локтем лежала раскрытая книга. Основы маггловской спортивной медицины. Гермиона остановилась на нижней ступеньке. Тео поднял глаза. Его лицо было обычным: бледное, недовольное, слишком утончённое для утра. Но под глазами залегли тени, которые не смогла бы скрыть даже фамильная надменность Ноттов. Этта появилась у стола с кувшином воды. — Мисс Гермиона будет есть. Гермиона посмотрела на тарелку. Потом на книгу. Потом на Тео. — Что происходит? — Переворот, — сказал Тео. — Домовик захватила власть. — Этта навела порядок, — сказала Этта. — Это разные вещи. — Историки часто спорят о таких деталях. Этта поставила кувшин так громко, что вода дрогнула в стаканах. — Мисс Гермиона бьёт деревянных врагов после полуночи. Мисс Гермиона будет есть. Гермиона медленно повернулась к Тео. — Ты сказал ей? — У меня не было выбора. — У тебя всегда есть выбор. — Не когда домовик смотрит на тебя так, будто уже знает ответ и просто проверяет, насколько низко ты падёшь. Этта сложила руки на груди. Маленькая, строгая, с огромными ушами и выражением существа, которое действительно видело падение цивилизаций и точно знало, что большинство из них начиналось с пропущенного завтрака. — Мистер Нотт принёс книгу, — сказала она. — Мистер Нотт сказал: белок, сложные углеводы, вода, восстановление. Этта рассчитала. Тео закрыл глаза. — Я говорил это как общую концепцию. — Этта рассчитала, — повторила она с таким достоинством, будто это было не действие, а приговор. Гермиона села, стараясь не показать, как мышцы отозвались на движение. Не получилось: плечо дрогнуло, и Тео тут же посмотрел на её правую сторону. Она ткнула в него вилкой ещё до того, как он успел открыть рот. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — Ты собирался. — Это не преступление. — В твоём случае — почти. Этта подвинула Гермионе флакон. — Отвар не глушит боль. Только снимает лишнее воспаление. Мисс Гермиона должна чувствовать тело, но не должна быть глупой. Гермиона взяла флакон, понюхала, почувствовала терпкую травяную основу, мяту, корень и что-то древесное. Отвар пах не больницей, а лесной аптекой Хагрида, если бы у той внезапно появились строгие инструкции по применению. — Этта... Домовик посмотрела на неё уже не строго, а почти печально. — Мисс Гермиона вчера выбрала бить. Сегодня мисс Гермиона выберет есть. Фраза попала слишком точно. Гермиона опустила взгляд. Тарелка перед ней не была наказанием. Не была заботой, которая душит. В ней не было попытки отобрать контроль. Наоборот: всё было рассчитано так, чтобы тело не забрали обратно боль, усталость и упрямство. Меньше углеводов, чем у Тео. Меньше порция. Больше белка, овощей, воды, восстановления. Этта не кормила её как ребёнка. Этта, чёрт возьми, строила стратегию. Гермиона открыла флакон и выпила. Отвар оказался горьким, но не противным. Через несколько секунд плечо не перестало болеть, но боль будто переместилась на своё место: из тревожной глубины к мышцам, туда, где ей следовало быть после работы. Тео, наблюдая за ней, с мученическим видом взял ложку. — Если я умру от каши, скажи Малфою, что я страдал с достоинством. — Я скажу ему, что ты ныл. — Жестоко. — Точно. Этта подвинула к нему тарелку ближе. — Мистер Нотт тоже будет есть. — Я не бью деревянных врагов после полуночи. — Мистер Нотт выглядит так, будто его можно сложить и убрать между страницами книги. Гермиона не удержалась и засмеялась. Смех вышел коротким, но настоящим, и тут же отозвался в плечах болью. Она поморщилась, Тео увидел, Этта увидела, и оба посмотрели на неё одинаково неодобрительно. — Прекратите, — сказала Гермиона. — Мы ничего не сделали, — сказал Тео. — Вот именно, — сказала Этта. — Пока. Тео медленно повернул к ней голову. — Это угроза? — Это завтрак, мистер Нотт. На листе рядом с книгой стояли аккуратные колонки: белок, углеводы, вода, восстановление, сон, нагрузка. Отдельная строка была подписана рукой Тео: не давать Грейнджер заменять ужин отчётом. Ниже, другим, старательным почерком Этты: не давать мистеру Нотту спорить с тарелкой. Гермиона провела пальцем по строке и почувствовала странное, почти болезненное тепло. За одну ночь в её жизни появилась система. Небольшая. Домашняя. Смешная. Слишком практичная, чтобы быть драматичной. И всё же система. В которой пока не было Драко. Мысль села рядом с ней за стол, невидимая и тяжёлая. Она вспоминалась каждый раз, когда Этта подливала воду. Каждый раз, когда Тео тянулся к книге, а не к хлебу, и Этта одним взглядом возвращала его к тарелке. Каждый раз, когда Гермиона чувствовала, как отвар медленно размягчает злую грань боли в плече. Драко в это утро в башню не пришёл. Он был на ранней проверке западного крыла с Блейзом и профессором Флитвиком, потом у них расходились уроки, потом Гермиона ушла в библиотеку, а Тео — на зелья, унеся с собой Основы маггловской спортивной медицины так, будто это был компромат на весь маггловский мир. Отсутствие Драко ничего не облегчило. Наоборот. Оно делало всё ещё заметнее: тарелку, книгу, воду, взгляд Тео на её плечо, Этту, которая знала слишком много и всё равно не спрашивала лишнего. Гермиона вдруг поняла, что тайна перестала быть одинокой. И именно поэтому стала опаснее. Пока тайна принадлежала только ей, она могла называть её как угодно: стресс, тренировка, необходимость, способ не сорваться. Теперь у неё появился второй свидетель. А Драко всё ещё стоял за дверью, которой не было.

* * *

После уроков Драко пришёл к башне главных старост без предупреждения. У входа он остановился перед портретом ведьмы в тёмно-синем платье. Она обычно требовала пароль с таким видом, будто лично изобрела безопасность Хогвартса и теперь была вынуждена наблюдать, как подростки оскорбляют её примитивными попытками шептать слова в рукав. Сегодня она только приподняла бровь. — Мистер Малфой. Драко чуть склонил голову. — Добрый вечер. — Вы сегодня поздно. — Уроки. Очистка северной лестницы. И Нотт, который снова доказал, что человеческое терпение не рассчитано на Нотта. Ведьма улыбнулась краем губ. Когда-то в сентябре Драко задержался у портрета на десять минут дольше, чем требовалось, потому что она язвительно заметила, что юные волшебники нынче разучились говорить полными предложениями. Он ответил. Потом, в другой вечер, спросил её о платье на портрете. Потом — о художнике. Потом — о том, почему она каждый раз смотрит на учеников так, будто они лично виноваты в падении нравов. С тех пор ведьма иногда пускала его без пароля. Гермиона, узнав об этом, сказала, что он невозможен. Тео сказал, что даже портреты капитулируют перед малфоевской дипломатией. Блейз сказал, что это называется не дипломатия, а потомственное обаяние с юридическими последствиями. Драко предпочёл не спорить. — Проходите, — сказала ведьма и мягко качнула раму вперёд. — Мисс Грейнджер наверху. И мистер Нотт, к сожалению, тоже. — Вы его недолюбливаете? — Я уважаю тишину. — Тогда мы с вами союзники. Ведьма фыркнула, но портрет уже открылся. Драко вошёл — и остановился. Не сразу потому, что увидел что-то неприличное. Нет. На первый взгляд в гостиной башни не происходило ничего странного. Гермиона сидела за столом в светлой рубашке с закатанными рукавами, читала какой-то лист, держала перо между пальцами. Волосы были собраны выше обычного, несколько кудрей выбились у висков. Тео сидел напротив, чуть боком, с раскрытой книгой у локтя и тарелкой перед собой. Этта переставляла стаканы с водой с выражением маленького полководца. Обычная башня. Почти. Драко не двинулся дальше. Гермиона почувствовала его раньше, чем подняла глаза. По тому, как изменился воздух. По тому, как Тео перестал жевать. По тому, как Этта на секунду замерла с кувшином в руке. Она повернулась слишком быстро. — Драко. И сразу поняла, что выдала себя. Имя сорвалось не спокойно, не привычно. Слишком быстро, слишком мягко, слишком виновато для человека, который якобы просто сидел за столом после уроков. Драко посмотрел сначала на неё. На запястья — без перчаток. На плечо, которое она сегодня держала почти нормально, но не совсем. Потом на стол. Перед Гермионой стояла тарелка: рыба, зелёные овощи, немного картофеля, вода и маленький флакон светлого восстанавливающего отвара. Порция была меньше, чем он, вероятно, ожидал бы после целого дня уроков и очистки, но слишком продуманная, чтобы быть случайной. Не перекус. Не остаток. Не еда, поставленная, чтобы отвязались. Расчёт. Перед Тео стояла тарелка заметно больше: яйца, каша, сыр, фрукты, хлеб, вода и такой же светлый отвар. Углеводов было больше. Порция была больше. Всё выглядело так, будто кто-то не просто накормил двух людей, а вынес им обоим разные, тщательно подобранные приговоры. У локтя Тео лежала раскрытая книга. Драко прочитал заголовок вверх ногами. Основы маггловской спортивной медицины. Он медленно перевёл взгляд на Нотта. — Малфой, — сказал Тео. — Нотт. Голоса были ровные, почти обычные. Но Гермиона услышала под ними то, что всегда слышала, когда эти двое сталкивались на слишком узкой территории: Драко уже заметил больше, чем сказал, Тео уже решил, чего не скажет, и оба теперь проверяли, кто первым моргнёт. Этта появилась у стола с кувшином воды, будто решила, что напряжение — тоже повод для гидратации. — Мистер Малфой будет есть? Драко не отвёл взгляда от Тео. — Мистер Малфой хотел бы сначала понять, почему в башне выглядит так, будто здесь открыли восстановительный лагерь без моего ведома. Тео закрыл книгу одним пальцем. Слишком спокойно. — Ты драматизируешь. Драко посмотрел на заголовок. — Маггловская спортивная медицина? — Академическое любопытство. — Рыба, овощи и отвар у Гермионы. Каша, хлеб, яйца и отвар у тебя. — Индивидуальный подход. — К чему? — К разрушительным личностям с разными метаболическими потребностями. Гермиона закрыла глаза. — Нотт. — Что? Я почти помог. Этта поставила кувшин на стол и посмотрела на Драко так, будто он тоже был частью задачи, которую следовало решить без лишней драматургии. — Мисс Гермиона ест меньше углеводов. Мистер Нотт ест больше, потому что мистер Нотт выглядит так, будто его можно сложить и убрать между страницами книги. Тео медленно повернул голову. — Этта. — Этта сказала правду. — Это всё ещё не объясняет книгу, — сказал Драко. — Объясняет, — сказала Этта. — Мистер Нотт принёс книгу. Этта рассчитала. Драко посмотрел на Гермиону. И вот теперь шутки закончились. Он не подошёл сразу. Не снял перчатки. Не положил руку на спинку её стула, как иногда делал раньше, будто случайно, будто просто выбирал место, хотя Гермиона всегда чувствовала его пальцы даже через дерево. Он стоял у портретного прохода, слишком ровный, слишком красивый после длинного дня, с едва заметной пылью на чёрном рукаве и серебряной застёжкой у запястья, и смотрел так тихо, что Гермионе захотелось, чтобы он злился. Злость была бы проще. Злость можно было бы встретить. Оспорить. Поставить на место. Сказать не начинай, Малфой, и спрятаться за привычное. Но он не злился. Он складывал. Тарелка Гермионы. Большая тарелка Тео. Отвар. Книга. Её слишком быстрый голос. Тео, который вёл себя так, будто уже был посвящён в то, о чём Драко только догадывался. Этта, которая знала достаточно, чтобы рассчитать порции. И пустое место в этой схеме, где должно было стоять его имя. — Ты собиралась мне рассказать? — спросил он. Вопрос был тихим. Без обвинения. И именно поэтому Гермионе стало трудно дышать. Она могла бы сказать: о чём? Могла бы спрятаться за Линию возвращения, за Ливви, за отчёты, за то, что у них действительно появилась новая часть работы. Могла бы указать на книгу, на Этту, на то, что Тео всё равно давно надо было начать есть как человек, а не как проклятый комментарий к сноскам. Но Драко смотрел не на книгу. Не на тарелки. На неё. — Да, — сказала Гермиона. Тео поднял бровь. Гермиона добавила, уже тише: — Когда пойму, как. Драко на секунду опустил глаза. Потом кивнул. Очень медленно. — Понимаю. Нет, подумала Гермиона. Не понимаешь. И хуже всего — начинаешь. Этта, видимо, решила, что эмоциональное напряжение в башне не отменяет базовых потребностей организма, и поставила перед Драко тарелку. Меньше, чем у Тео. Больше, чем у Гермионы. Ровно настолько рассчитанную, что Драко, даже не глядя, должен был понять: сопротивление бесполезно. Он всё-таки посмотрел. — Этта. — Мистер Малфой весь день очищал северную лестницу, — сказала Этта. — Мистер Малфой будет есть. Тео тихо хмыкнул. — Добро пожаловать в режим. Драко не отвёл взгляда от Гермионы. — В какой именно? Тео открыл рот. Гермиона успела сказать: — Нотт. — Я молчу. — Редкое событие, — сказал Драко. — Наслаждайся. Только после этого Драко снял перчатки. Аккуратно. Слишком аккуратно. Он положил их на край стола, и Гермиона почувствовала это движение почти физически. Кожа перчаток коснулась дерева. Пальцы Драко на мгновение задержались на серебряной строчке. Рука была живая, тёплая, настоящая — и не потянулась к ней. Потому что он ждал. Опять. Эта терпеливость вдруг стала почти невыносимой. — Я не пытаюсь спрятать это от тебя, — сказала она. Тео сделал вид, что внезапно заинтересовался кашей. Драко сел рядом с ней. Не слишком близко. Но уже не у входа. — А что ты пытаешься сделать? Хороший вопрос. Ужасный вопрос. Гермиона посмотрела на свои руки. Без перчаток они казались слишком голыми. На костяшках всё ещё держалась слабая краснота, которую можно было не заметить, если не быть Драко Малфоем. Он, конечно, заметил. Его взгляд скользнул туда и вернулся к её лицу. — Не развалиться, — сказала она. Слова вышли сухими, почти некрасивыми, и Гермиона тут же пожалела, что не выбрала что-нибудь умнее. Но Драко уже услышал именно это — не теорию, не отчёт, не новую часть работы. Её. Тишина стала другой. Не мягче. Глубже. Драко чуть изменился в лице. Почти незаметно. Только линия рта стала менее холодной, а взгляд — опасно внимательным. — Грейнджер. Тео встал так резко, как мог встать Тео, который всё ещё притворялся, что его не заставили есть половину кухни. — Я внезапно вспомнил, что мне нужно проверить одну вещь. Гермиона даже не посмотрела на него. — Ты никуда не уходишь. — Прекрасно. Значит, я внезапно не вспомнил. Драко не улыбнулся. Гермиона чувствовала его рядом всем телом. Не касанием — хуже. Его присутствие будто стояло у неё под кожей, рядом с болью в плече, рядом с недосказанным, рядом с желанием повернуться и наконец положить голову ему на грудь, чтобы перестать держать себя прямо хотя бы на минуту. — Не сейчас? — спросил он тихо. Она поняла. Рассказать. Пустить. Не уйти за очередное у меня дела. Гермиона посмотрела на край его ладони у тарелки. На тонкие пальцы. На след от перчатки на запястье. На то, как он держал руку неподвижно, хотя наверняка хотел коснуться. — Не сейчас, — сказала она. Это было честно. Почти. Драко кивнул. — Тогда когда ты поймёшь как. Она подняла глаза. — Да. Он взял вилку. Почти спокойно. Только Тео, наверное, видел, как напряжены пальцы. И Гермиона. Конечно, Гермиона. За столом стало снова возможно дышать, но воздух уже не был прежним. Этта разлила воду. Тео делал вид, что еда требует от него серьёзного интеллектуального вклада. Драко ел молча, иногда задавая вопросы по северной лестнице, по отчёту Макгонагалл, по Ливви, но не возвращаясь к тарелкам, книге и тому, что Гермиона пока не назвала. Это было хуже допроса. Потому что Драко Малфой умел ждать так, что ожидание становилось формой давления. Не грубой. Не неправильной. Просто очень малфоевской. Когда он ушёл, в башне осталось не облегчение, а след: чашка, к которой он почти не притронулся; перчатки, которые он надел медленнее обычного; вопрос, который так и остался между ней и столом. Ты собиралась мне рассказать? Гермиона долго смотрела на закрывшийся портрет. Тео отложил вилку. — От Малфоя ты всё равно не убежишь. — Я не убегаю от Малфоя. — Разумеется. Ты просто регулярно исчезаешь в темноту в спортивной одежде, пока он учится не кусаться. — Нотт. — Идём вечером? Она посмотрела на него. — Ты всё ещё хочешь идти? — После этой сцены? Особенно. — Почему? Тео взял книгу по спортивной медицине и закрыл её. — Потому что теперь, если ты сломаешь запястье, он убьёт нас обоих.

* * *

К вечеру Гермиона решила, что Теодор Нотт всё-таки не придёт. Это было бы разумно. Тео много говорил, раздражающе точно наблюдал, задавал слишком хорошие вопросы и имел редкий талант превращать чужую тайну в исследовательскую проблему, но всё это ещё не означало, что он действительно пойдёт ночью за хижину Хагрида бить деревянные мишени. Разумные люди после ужина читали. Писали отчёты. Делали вид, что готовятся к ЖАБА. В худшем случае тайно целовались в пустых классах или спорили с портретами. Не переодевались в спортивные штаны. Когда в дверь спальни коротко постучали, Гермиона как раз застёгивала перчатку Кроуфорда на левом запястье. Она замерла, уже зная, кто там, и всё равно почему-то почувствовала странное смещение в груди: не облегчение, нет, скорее раздражающее признание, что одной ей идти сегодня было бы труднее. — Входи. Тео вошёл. И Гермиона замолчала. Он был не в рубашке, не в жилете, не в привычной школьной форме, которая на нём всегда выглядела так, будто устав Хогвартса лично просил прощения за складки на всех остальных учениках. Он стоял в тёмной толстовке без лишних застёжек, спортивных штанах, мягко сидящих на бёдрах, и с волосами, которые выглядели чуть более небрежно, чем обычно, но всё равно слишком хорошо для человека, который, по собственным словам, относился к физической активности с философским подозрением. Он был одет практично. Просто. Почти по-маггловски. И всё равно каким-то оскорбительным образом выглядел так, будто спортивная форма была ещё одним древним наследственным правом Ноттов. Тео выдержал её взгляд почти десять секунд. Потом спросил: — Что? Гермиона медленно моргнула. — Ничего. — Это было длинное ничего. — Я просто не ожидала. — Что я приду? — Что ты придёшь в этом. Он посмотрел на свою толстовку, будто она могла дать показания в его защиту. — Я решил, что бить дерево в рубашке было бы театрально даже для нас. — У тебя есть спортивные штаны? — Грейнджер, я аристократ, а не музейный экспонат. — Иногда разница неочевидна. — Именно поэтому я иду с тобой. Кто-то должен следить, чтобы твоя техника оскорбляла только эстетику, а не суставы. Гермиона закатила глаза, но почему-то стало легче. Не спокойно. Нет. Драко всё ещё стоял где-то внутри дня: у портретного прохода, у стола, рядом с её недосказанным не сейчас. Его молчание сидело под кожей, как заноза, которую она сама попросила оставить на потом. Но Тео в толстовке и спортивных штанах выглядел настолько сухо, серьёзно и нелепо уместно, что часть тяжести всё-таки сместилась. Не исчезла. Просто дала место дыханию. Они вышли через боковой проход. Гермиона шла быстро, но не настолько, чтобы Тео мог обвинить её в бегстве. Он шёл рядом молча, и это молчание оказалось странно удобным. Без вопросов. Без шуток. Без очередного точного замечания, которое хотелось одновременно записать и запустить ему в голову. Ночь встретила их холодом. После дождя трава была тяжёлой и тёмной, воздух пах землёй, камнем и поздней осенью. Над Хогвартсом стояли облака, рваные по краям, и между ними иногда проступали звёзды, слишком далёкие, чтобы иметь отношение к школьным расписаниям, очисткам, тарелкам Этты и Драко Малфою, который умел ждать так, что от этого хотелось бежать быстрее. Тео несколько минут молчал. Гермиона не выдержала первой. — Ты заболел? — Нет. — Тогда почему молчишь? — Наслаждаюсь моментом перед тем, как начну критиковать. — Как мило. — Я могу начать раньше. — Молчи. — Как скажешь. Он действительно замолчал. И именно это почему-то оказалось почти заботой. Хагрид вышел на крыльцо, когда они подошли к хижине. В руках у него был фонарь. Клык высунул морду за его коленом, увидел Гермиону, потом Тео, потом снова Гермиону и издал звук, похожий на тяжёлое собачье сомнение. Хагрид посмотрел на Нотта. Потом на Гермиону. — И этот теперь с тобой? — Он сам пришёл. — Ага, — сказал Хагрид. — Они все сами. Тео вежливо кивнул. — Добрый вечер. Хагрид оглядел его толстовку, спортивные штаны, слишком прямую спину и лицо человека, который собирался критиковать даже незаконный ночной загон. — Ты хоть знаешь, куда пришёл? — На восстановительную физическую практику сомнительной законности. Хагрид помолчал. Потом посмотрел на Гермиону. — Он всегда так говорит? — К сожалению. — Уютно, — сказал Тео, оглядывая старый загон, фонарь, мишени и тёмную линию леса. — Ничто так не говорит восстановление после войны, как незаконный ночной бойцовский кружок за хижиной Хагрида. — Это не кружок, — сказала Гермиона. — Пока. Хагрид хмыкнул и поставил фонарь на столб у ограды. Свет разлился по мокрой траве густым янтарным кругом, выхватил старые доски, следы вчерашних ударов на мишени, тёмную землю у края загона и пар от дыхания. — Только лесу не мешайте. И себе ничего не сломайте. А то мадам Помфри мне голову оторвёт, если узнает, что я тут вам место дал. — Я прослежу, — сказал Тео. Хагрид посмотрел на него с сомнением. — Ты? — Я эстетически против переломов. — Ну, хоть кто-то. Гермиона фыркнула. Хагрид задержал взгляд на её лице. На перчатках. На плечах, которые она держала чуть ровнее, чем утром, потому что знала: теперь за этим следят все, кому не лень. — Ты, Гермиона, не загоняй себя. Она хотела ответить сразу, привычно, уверенно, но слова не подошли. Хагрид смотрел на неё просто. Без анализа. Без схем. Без Основ маггловской спортивной медицины. И именно поэтому соврать ему оказалось труднее. — Я стараюсь. — Угу, — сказал Хагрид так, что стало ясно: не поверил, но спорить не будет. — Я в хижине. Крикнете, ежели что. — Спасибо, Хагрид. Он махнул рукой и ушёл к крыльцу. Клык ещё немного постоял, осуждающе посмотрел на Тео, потом решил, что люди снова занимаются странным, и поплёлся следом. В загоне стало тихо. Не совсем пусто: где-то потрескивал фонарь, из хижины доносился глухой стук, лес шевелился вдали, но здесь, внутри старой ограды, тишина была рабочей. Не мёртвой. Не школьной. Не той, что висела после проклятий в коридорах. Гермиона сняла толстовку, оставшись в плотном спортивном топе, и положила её на ограду. Воздух холодно коснулся плеч, прошёлся по коже мелкой дрожью, и мышцы тут же вспомнили всё: вчерашние удары, утреннюю боль, сегодняшнее напряжение за столом, Драко, который сидел рядом и не касался. Она надела перчатки плотнее, проверила застёжки у запястий, подняла палочку и поставила первую мишень. Деревянный круг поднялся из травы с глухим скрипом. Тео смотрел. Не язвил. Пока. Это нервировало сильнее язвительности. — Что? — спросила Гермиона, не оборачиваясь. — Ничего. — Это было длинное ничего. — Учишься. — Нотт. — Начинай. Она начала. Сначала круг. Не удары — движение. Шаги по мокрой траве, мягкое скольжение подошвы, разворот, дыхание. Перчатки сидели плотно, кожа успела согреться от ладоней, серебряная вязь у запястий ловила напряжение раньше, чем оно доходило до боли. Первый удар вошёл в дерево резко. Слишком резко. Мишень глухо отозвалась, перчатка приняла часть отдачи, но правая рука всё равно вздрогнула до плеча. Гермиона стиснула зубы, не останавливаясь. Ещё. Дерево качнулось. Ещё. Теперь в голове вспыхнул не удар, а Драко у стола. Его тихое ты собиралась мне рассказать. Потом Астория в галерее. Потом Ливви у стены. Палец на ремне сумки. Слово стой, которое ещё долго будет жить в камне. Собственное уже поздно, сказанное вместо подойди. Удар. Мишень качнулась сильнее. Ещё. Гермиона почувствовала, как злость наконец поднимается из груди к рукам. Не чистая, не красивая. Слишком много всего внутри неё было перемешано: желание, стыд, ревность, вина, усталость, благодарность Тео, раздражение на Тео, любовь к Драко, страх перед этой любовью, ненависть к тому, что война закончилась, а тело всё ещё ищет команду. Она ударила снова. — Стоп, — сказал Тео. Гермиона развернулась к нему так резко, что мокрая трава скользнула под ботинком. — Не командуй мной. Он стоял у ограды, засунув руки в карманы толстовки, и выглядел не впечатлённым. Это было почти обидно. — Прекрати бить рукой. — Я бью не рукой. — Ты бьёшь рукой, плечом и упрямством. Последнее впечатляет, первые два вредят суставам. — С каких пор ты специалист? — С тех пор как не хочу объяснять Малфою, почему его ведьма сломалась о дерево. Гермиона замерла. Его ведьма. Фраза не была сказана ласково. Не была сказана как поддразнивание даже. Скорее как техническое обозначение опасной реальности, с которой Тео не собирался спорить. Но всё равно у неё внутри что-то дрогнуло. — Я не его собственность. — Я не сказал собственность. — Ты сказал его ведьма. — Это другое. — Очень удобное слизеринское другое. — Технически точное. Гермиона хотела ответить, но правое плечо снова заныло. Она не удержала лицо, и Тео указал на неё двумя пальцами, как на доказательство в споре. — Вот. — Что вот? — Ты сейчас спорила и всё равно держала плечо неправильно. — Невыносимо. — Да. Теперь слушай. Он подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки. И не коснулся. Гермиона заметила это прежде, чем он спросил. — Можно? Вопрос прозвучал сухо, почти буднично, но после вчерашней Ливви, после слов Драко в башне, после всей этой невозможной новой осторожности, которая становилась между ними не стеной, а странным способом выжить, простое можно вдруг оказалось важнее, чем должно было. Гермиона сглотнула. — Что? — Поставить плечо. Я, в отличие от некоторых, усвоил вчерашнюю главу про разрешение. Она смотрела на него несколько секунд. Ветер шевелил мокрую траву вокруг их ног. Фонарь Хагрида мягко скрипел на столбе. Где-то в хижине Клык громко вздохнул, будто вся эта человеческая возня утомляла его больше, чем охрана территории. — Можно, — сказала Гермиона. Тео коснулся её плеча двумя пальцами. Не интимно. Не задерживаясь. Точно. Потом поставил вторую руку у её локтя, слегка развернул корпус. Его пальцы были холодными, тонкими, уверенными; прикосновение длилось ровно столько, сколько требовалось для дела, и всё равно Гермиона почувствовала, как тело сначала напряглось, проверяя опасность, и только потом согласилось. — Не сюда, — сказал Тео. — Если удар идёт только от руки, плечо забирает всё. Корпус. Нога. Поворот. Ты не доказываешь мишени, что сильнее её. Ты переводишь вес. — Это звучит как лекция. — Это и есть лекция. Просто с меньшим количеством книг и большим риском получить по лицу. — Ты это заслужил. — Несомненно. Но после упражнения. Он отошёл. Гермиона попробовала снова. Шаг. Поворот. Удар. Звук был другим. Глубже. Не резкий хлопок ладони о дерево, а короткий плотный удар, в котором участвовало всё тело. Отдача прошла через перчатку, запястье, плечо, но не врезалась в него болью. Распределилась. Растворилась в ногах, в корпусе, в дыхании. Гермиона выдохнула. Тео кивнул. — Лучше. — Ты выглядишь слишком довольным. — Я редко ошибаюсь. Привык. — Отвратительно. — Твоя благодарность трогает. Она ударила ещё раз. И ещё. На этот раз злость не вырывалась некрасивыми вспышками. Она шла через движение, через ногу, через корпус, через дыхание. Не исчезала. Не становилась приличной. Просто получала форму. Гермиона вдруг поняла, что именно этого ей не хватало. Не только ударить. А чтобы злость перестала быть дымом внутри и стала линией, которую можно провести телом. Тео некоторое время молчал, и Гермиона почти успела привыкнуть к его присутствию у ограды: тёмная фигура в свете фонаря, руки в карманах, взгляд слишком внимательный, но уже не вторгающийся. Он смотрел не как человек, который поймал её на слабости, а как человек, который впервые увидел работающий механизм там, где сам всю жизнь пользовался только чертежами. — Ещё раз, — сказал он. — Я сама знаю. — Тогда сделай правильно. — Ты умеешь мотивировать. — Я не мотивирую. Я раздражаю. Тебе подходит. Она почти улыбнулась. Потом ударила снова. Дерево дрогнуло. Гермиона остановилась, тяжело дыша. Холодный воздух резал горло, но в теле стало просторнее. Не легче. Легче было бы слишком простым словом. Просто внутри появилось место, где злость перестала царапать стены. Она обернулась к Тео. Он смотрел на мишень. Не на неё. На мишень. И лицо у него изменилось. Совсем чуть-чуть, но достаточно. Из него ушла привычная насмешливая защита, тот тонкий слой превосходства, которым Тео покрывал почти всё: усталость, страх, нежность, голод, бессонницу, память. В свете фонаря он вдруг выглядел моложе и старше одновременно. — Что? — спросила Гермиона. Он не ответил сразу. — На Комо становилось лучше, — сказал Тео наконец. Гермиона не сразу поняла. — Что? — Когда мы плавали. Я, Блейз и Драко. Он произнёс это без сентиментальности, почти сухо, но что-то в его лице изменилось: не смягчилось, нет, Тео Нотт не смягчался по заказу воспоминаний. Просто взгляд на секунду ушёл не к мишени, а куда-то дальше — туда, где вместо мокрой травы был каменный берег, вместо хогвартского холода — вода озера, вместо стен — воздух, в котором не нужно было держать спину так, будто за ней всё ещё смотрит фамильный портрет. — Вода заставляла дышать, — сказал он. — Не думать о дыхании, не считать его, не превращать в метод. Просто дышать, потому что иначе ты тонешь, а это, как выяснилось, крайне неэлегантный способ закончить лето. Гермиона молчала. Тео усмехнулся краем губ. — Блейз называл это восстановлением. Драко делал вид, что просто возвращает себе тело. Я, разумеется, считал, что участвую в эксперименте над последствиями войны для аристократической нервной системы. — Разумеется. — Но становилось лучше. Он сказал это тише. Без защиты почти. — Не навсегда. Не красиво. Просто на какое-то время тело переставало быть раздражающим приложением к голове. Вода держала. Сопротивлялась. Требовала ритма. И если ты сбивался, она немедленно сообщала об этом самым неделикатным образом. Гермиона посмотрела на него внимательнее. — И здесь ты не плавал? Тео медленно повернул к ней голову. — В Чёрном озере? — Да. — Грейнджер, я уважаю собственную трагедию, но не настолько, чтобы добровольно делить воду с гигантским кальмаром, ледяной тиной и подростками, которые считают прыжок с пирса проявлением характера. Она впервые за вечер почти улыбнулась. — То есть ты счёл это ниже своего достоинства. — Я счёл это слишком прозаичным для моей персоны. — Конечно. — К тому же плавание в Чёрном озере выглядит как плохая метафора. А я стараюсь не участвовать в плохих метафорах без крайней необходимости. — Но ночной бойцовский кружок за хижиной Хагрида тебя устроил? Тео посмотрел на мишень. Долго. — Здесь хотя бы никто не притворяется, что это красиво. Гермиона перестала улыбаться. Тео не смотрел на неё. — У меня всё здесь, — сказал он, коротко коснувшись виска. — Анализ. Схемы. Зелья. Связи. Чужие реакции. Свои реакции, если их удаётся достаточно быстро назвать чужими. Тело удобно, пока не мешает. Он усмехнулся без веселья. — А оно, как выяснилось, имеет дурную привычку мешать. Не спать. Не есть. Дрожать после некоторых запахов. Помнить голос отца. Помнить, как стоишь рядом и ничего не можешь сделать. Помнить, что Волдеморт кричал в соседней комнате, а ты считал вдохи, потому что счёт был единственным, что не принадлежало ему. Гермиона медленно опустила палочку. Тео не смотрел на неё. И от этого было больнее. Потому что если бы смотрел, можно было бы ответить взглядом. Можно было бы кивнуть. Можно было бы дать ему хоть какую-то опору. А он говорил в сторону мишени, в сторону дерева, в сторону мокрой травы, будто признание не выдержало бы человеческого лица напротив. — Я не хочу говорить об этом красиво, — сказал он. — Не надо. — Хорошо. Он замолчал. Ночь вокруг них стала глубже. Где-то за хижиной шевельнулся Клык. В лесу треснула ветка, но далеко, за защитной линией Хагрида. Гермиона подумала о Ливви. О пальце на ремне. О первом ответе, который не вызывают. Его ждут. И не сказала Тео ничего вроде ты можешь. Не сказала давай. Не сказала я рядом. Она просто стояла и ждала. Тео поднял глаза. — Поставь вторую, — сказал он. Гермиона провела запястьем по влажному лбу и посмотрела на него. — Что? — Вторую мишень. — Нотт... — Грейнджер, не заставляй меня повторять просьбы. Это унизительно. — Ты собираешься тренироваться? Тео посмотрел на первую мишень. Потом на свои руки. Долгое молчание. Он вытянул руки из карманов толстовки, медленно закатал рукава до локтей и сжал пальцы, будто проверял, слушаются ли они вообще. В тёмной толстовке, спортивных штанах и с этим своим лицом человека, который скорее умрёт, чем признает потребность в помощи, он вдруг показался Гермионе не смешным и не раздражающим. Уставшим. Очень уставшим. — Я собираюсь проверить гипотезу, — сказал он. — Какую? Тео поднял глаза на мишень. — Что тело, которое слишком долго выживало головой, может иметь претензии. Гермиона молча подняла палочку. Вторая мишень вышла из мокрой травы рядом с первой. Не красиво. Не торжественно. Просто встала напротив него. Как вопрос, на который можно было не отвечать. Тео смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно сжал пальцы в кулак. И сделал первый шаг.