Наследники Пепла

Тео сделал первый шаг и остановился перед мишенью так, будто деревянный круг в янтарном свете фонаря Хагрида позволил себе фамильярность в приличном обществе. Мокрый обод. Тёмная сердцевина. Несколько следов от ударов Гермионы сбоку. Ничего древнего, ничего проклятого, никакого права отвечать. Гермиона стояла рядом и не торопила. Не смотрела на Тео слишком пристально. После Ливви она знала цену такому взгляду, поэтому держала внимание чуть в стороне: на мокрой траве у ограды, на тёмной линии леса, на ночи, которая ещё цеплялась за стебли. Перчатки Кроуфорда плотно сидели на руках, плечо ныло уже не страшно, а рабоче, и в этом было что-то новое: боль не забирала тело, а подтверждала, что оно здесь. Тео сжал пальцы, разжал и снова сжал. — Она не должна на меня так смотреть. Гермиона повернула голову. — Мишень? — Я не называл её по имени. — Она деревянная. — Это не оправдание. Гермиона прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Тео заметил. — Не смей. — Я ничего не сказала. — У тебя очень громкое лицо. Он ударил. Коротко, сухо, зло — не столько кулаком, сколько всем оскорблённым достоинством Нотта. Мишень едва качнулась. Тео резко убрал руку и посмотрел на пальцы с таким недоумением, будто тело нарушило условия контракта. Гермиона всё-таки фыркнула. — Ничего смешного. — Абсолютно ничего. — Ты смеёшься. — Я восхищаюсь. — Это хуже. Он снова посмотрел на мишень. — Не смей. — Ты сейчас угрожаешь дереву? — Оно ведёт себя непрофессионально. Она рассмеялась негромко; смех отозвался в плечах, в животе, в усталых ногах, но не той болью, от которой хотелось свернуться, а движением, которое напоминало: тело умеет не только держать удар. Гермиона подошла ближе, но не коснулась сразу. — Можно? Тео чуть приподнял бровь. — Что именно? — Поставить плечо. На секунду между ними стало тихо. Вчера он спрашивал её. Сегодня она спрашивала его. — Можно. Гермиона коснулась его локтя двумя пальцами. Под тёмной тканью толстовки мышца сразу стала твёрже. Она дала ему полсекунды, а потом слегка развернула корпус. — Слишком высоко. Ты бьёшь так, будто пытаешься не испачкать фамильное достоинство. — Это реальная опасность. — Согни колени. — Грейнджер, не унижай меня перед деревом. — Нотт. Он выдохнул сквозь нос и согнул колени на ничтожную величину. — Больше. — Я и так чувствую себя крестьянином. — Больше. Тео подчинился с видом человека, который позже напишет жалобу в Министерство. Гермиона поправила его плечо, отошла и показала движение на себе: нога, поворот, вес, дыхание. Не сила в руке, а линия через тело. Второй удар вышел лучше. Не хороший. Но лучше. Мишень дрогнула заметнее, и Тео тоже дрогнул, будто не ожидал, что тело способно ответить ему чем-то, кроме усталости и предательства. Он замер после удара, прислушиваясь к пальцам, запястью, плечу, дыханию, и Гермиона вдруг поняла, что смотрит не просто на Нотта у мишени. Она смотрит, как человек, всю жизнь живший выше горла, впервые с раздражением обнаруживает: всё ниже тоже имеет мнение. — Отвратительно, — сказал Тео. — Что именно? — То, что ты была права. — Запишем это. — Не смей. Он ударил ещё раз. Потом ещё. Немного. Гермиона остановила его раньше, чем он бы остановился сам. Когда они возвращались к замку, ночь уже истончалась. Не рассвет ещё, но темнота перестала быть густой, а Хогвартс впереди стоял огромный, с редкими огнями в окнах, и казался не школой, а существом, которое притворяется спящим. Тео шёл рядом молча. Слишком молча. — Жив? — Формально. — Рука? — Предала. — Плечо? — Вступило в заговор с рукой. — Гордость? — Пострадала меньше, чем дерево заслуживало. Гермиона улыбнулась в ворот толстовки. Тео заметил краем глаза и не сказал ничего. Это было почти великодушно.

* * *

Утром Этта посмотрела на них обоих и пришла к выводам без суда. Гермиона держалась за перила чуть дольше, чем обычно. Тео держал чашку двумя руками, и это было настолько не похоже на Теодора Нотта, что Гермиона остановилась у стола и несколько секунд просто смотрела. Он поднял глаза. — Что? — Ничего. — У тебя оскорбительное ничего. — У тебя болят руки. — У меня философский конфликт с конечностями. Этта поставила перед ним тарелку. — У мистера Нотта болят руки. Тео закрыл глаза. — Этта предала меня медицинской прозой. — Домовик видит, — сказала Этта. — Домовик кормит. Домовик не предаёт. — Звучит как девиз маленькой тирании. — Мистер Нотт будет есть. — Вот и тирания. Гермиона села напротив и тут же пожалела: мышцы бёдер отозвались тёплой тяжестью, плечо ныло, запястья под перчатками вчера работали правильно, но сегодня всё равно помнили каждый удар. Это было неприятно и странно хорошо одновременно. Тело было здесь. Участвовало. Не исчезло. Этта подвинула ей воду, отвар и тарелку, в которой снова не было ничего случайного. — Сегодня меньше нагрузки, — объявила она. Гермиона подняла голову. — Этта. — Мисс Гермиона не будет спорить. — Я ещё не начала. — Этта предупреждает. Тео, всё ещё держа чашку двумя руками, едва заметно улыбнулся. — Она развивается как политик. — Не помогай ей. — Я не помогаю. Я документирую падение демократии. Этта посмотрела на него. — Мистер Нотт будет есть больше белка. — У меня нет сил сопротивляться тирании. — Этта заметила. Гермиона засмеялась, и боль тут же напомнила, что смех — тоже движение. Она поморщилась. Тео и Этта одновременно посмотрели на неё с одинаковым неодобрением, и это было так абсурдно, что она снова почти рассмеялась, но вовремя удержалась. Потом Этта поставила на стол лист. На листе было расписание. Гермиона почувствовала, как в груди поднимается нехорошее предчувствие. — Что это? — Режим, — сказала Этта. Тео повернул голову к листу так медленно, будто тот мог напасть. — Нет. — Да. — Этта, я восхищаюсь твоей узурпацией власти, но у нас уроки. — До уроков есть время. — Это время называется сон. — Мистер Нотт всё равно им плохо пользуется. Гермиона прикрыла рот ладонью. Тео посмотрел на неё с предательски спокойной ненавистью. — Если ты сейчас рассмеёшься, я пересмотрю свои моральные принципы. — У тебя их всё равно неудобное количество. — Вот именно. Не провоцируй. Этта постучала пальцем по листу. — Утром — короткая работа. Не до боли. После — еда. Днём — уроки. Вечером — восстановление. Вода. Сон. — Ты понимаешь, — сказала Гермиона осторожно, — что мы не можем просто встроить новую систему в расписание Хогвартса? Этта посмотрела на неё так, как смотрят на человека, сказавшего что-то трогательно наивное. — Мисс Гермиона уже встроила войну в расписание Хогвартса. Этта встроит завтрак. Тео очень тихо поставил чашку. — Я начинаю её уважать. — Я давно, — сказала Гермиона. Этта удовлетворённо кивнула и снова указала на тарелки. Война была объявлена. И, что хуже всего, войну эту они оба уже проигрывали.

* * *

После обеда они почти на час заперлись в старом кабинете заклинаний, который Макгонагалл временно отдала под работу с Линией возвращения. Гермиона принесла свитки, Тео — пробирки, Блейз — коробку с новыми серебряными скобами для фиксации диагностических нитей, а Драко пришёл последним, с тонкой папкой под мышкой и лицом человека, который уже успел с кем-то вежливо поссориться и победить. В кабинете пахло пылью, сушёной мятой, пергаментом, нагретым стеклом и слабой горечью зелья, которое они третий день пытались заставить вести себя прилично. На столе стояли три маленьких флакона: один светлый, почти прозрачный; второй мутнее, с сероватым осадком; третий тянулся внутри тонкой серебряной спиралью, как будто отказывался быть просто жидкостью. — Второй опять свернулся? — спросил Драко, снимая перчатки. — Не свернулся, — сказал Тео. — Оскорбился. Блейз заглянул в флакон и сделал вид, что понимает разницу. — Выглядит как свернулся. — Ты смотришь без уважения. Гермиона взяла пинцетом тонкую серебряную нить и опустила её в чашу с остаточным слепком отклика Ливви. Нить сначала лежала спокойно, потом чуть дрогнула: не рывком, как раньше, не болезненным узлом, а слабым, почти осторожным движением. — Вот, — сказала она. Все замолчали. Даже Блейз перестал вертеть скобу между пальцами. Гермиона придвинула журнал ближе, но не стала писать сразу. Посмотрела на движение нити ещё несколько секунд, будто боялась спугнуть. — Если состав попадает в среду до малого ответа, он гасит слишком много, — сказала она. — Не только страх. Сам импульс тоже. Тео, уже тянувшийся к перу, остановился. — То есть мы получаем красивую тишину. — Да. Диагностически чистую. И совершенно бесполезную. Драко перевёл взгляд с нити на неё. — Потому что ответа нет. — Потому что мы его задушили до того, как он стал ответом. Перо хрустнуло у неё в пальцах. Драко посмотрел на её руку. Тео — на лицо. Блейз впервые за всё время не сказал ничего остроумного. — Значит, до ответа нельзя, — сказал Драко. — Не нельзя, — возразил Тео без обычной ленивой колкости. — Опасно. Разница важна. Если человек в панике до истерики, может возникнуть соблазн дать микродозу заранее, чтобы он смог ответить. Но тогда мы рискуем получить не ответ, а тишину. — Не стандарт, — сказала Гермиона и наконец записала. — И точно не способ вызвать ответ. Блейз слегка наклонился над столом. — То есть зелье не делает их смелее. — Нет. — Слава Мерлину, — сказал Тео. — Ещё одно зелье, обещающее людям характер, я бы не вынес. Гермиона посмотрела на него поверх журнала. — Оно должно удержать тело после того, как выбор уже сделан. Драко медленно взял светлый флакон и поднял к окну. Жидкость поймала серый дневной свет, стала почти бесцветной. — Не толкнуть через дверь, — сказал он. — Подпереть пол, когда человек уже шагнул. Гермиона подняла глаза. На мгновение кабинет стал слишком тесным: пыль в солнечной полосе, рука Драко с флаконом, серебро на его запястье, её собственные пальцы на пергаменте. Ей захотелось улыбнуться ему. Просто потому, что он понял. И сразу захотелось отступить, потому что если улыбнуться, он увидит слишком много. — Да, — сказала она вместо улыбки. — Именно. Драко поставил флакон обратно, и его пальцы почти коснулись её руки на столе. Почти. Гермиона не убрала руку. Драко тоже не коснулся. Блейз кашлянул с таким видом, будто внезапно обнаружил в воздухе превышение содержания чужих недосказанностей. — Второй вывод? Гермиона моргнула, вернулась к журналу и, чтобы не смотреть на Драко, слишком аккуратно расправила край пергамента. — Дозировка не по весу. Тео оживился. — Наконец-то. — Не радуйся так, будто весы лично тебя оскорбили. — Они оскорбляют всех, кто сложнее картофеля. Блейз сел на край соседнего стола. — Тогда по чему? Гермиона подвинула к ним два листа: на одном были результаты диагностики Ливви, на втором — мальчика с третьего курса, который впервые смог моргнуть в ответ на своё имя без отката. Цифры, маленькие диаграммы, пометки Тео на полях, её собственные стрелки и два пятна от чая, за которые Этта уже успела обидеться. — По силе остаточного контура и скорости отката, — сказала она. — У Ливви меньше масса тела, но откат сильнее. Ей потребуется не большая доза, а более длинная поддержка. Тео взял лист, провёл пальцем по строке и кивнул уже без шутки. — Две ступени. — Да. Короткая капля после выбранного движения. Потом, если нить начинает рваться, вторая — не раньше трёх минут. — А если дать сразу две? — Получим спокойную куклу, — резко сказала Гермиона. В кабинете стало тихо. Перо снова хрустнуло в её пальцах. Гермиона выдохнула и заставила плечи опуститься. — Извините. — Не надо, — сказал Драко. Не мягко. Твёрдо. Так, что извинение действительно стало лишним. Тео постучал пальцем по листу. — Значит, пишем: состав не должен заменять волю. Только снижать повреждение после её проявления. — Пишем проще, — сказала Гермиона. Блейз поднял бровь. — Это день исторический. Грейнджер просит проще. — Пишем так, чтобы мадам Помфри не захотела нас убить. — Это разные требования, — сказал Тео. — Иногда противоположные. Драко взял перо, не спрашивая, и на свободном краю пергамента написал аккуратным, острым почерком: Состав применяется после добровольного малого ответа. Цель — удержать телесный отклик и снизить откат, не вызывая и не подменяя выбор. Гермиона прочитала. Потом ещё раз. — Хорошо. Драко посмотрел на неё. — Удивительно. — Не привыкай. — Я постараюсь пережить. Тео забрал пергамент, сделал рядом пометку и, словно ничего особенного не произошло, протянул Гермионе флакон с серебряной спиралью. Но Драко всё ещё смотрел на неё. Не долго. Не так, чтобы кто-то мог упрекнуть. Достаточно, чтобы Гермиона почувствовала: он видел, как она сказала спокойную куклу. Видел, что за этим стояло. Видел слишком много для человека, которого она всё ещё не пускала туда, где тело переставало быть отчётом. Она отвернулась к чаше. Серебряная нить внутри снова дрогнула. На этот раз ровнее.

* * *

Через несколько дней временное стало вести себя подозрительно постоянно. Они выходили до завтрака, когда Хогвартс ещё не просыпался полностью. У замка в это время был другой запах: холодный камень, влажная трава, далёкий дым из трубы Хагрида, пустые коридоры, где шаги звучали громче обычного. Гермиона шла быстро, пряча руки в карманах толстовки; Тео шёл рядом с видом человека, который ежедневно присутствует на собственном похищении. На площадке за хижиной Хагрида всё начиналось молча: разминка, дыхание, шаги, удары. Тео всё ещё ненавидел гравитацию, мокрую траву, деревянные предметы, сгибание коленей и тот факт, что тело не подчиняется одной только язвительности. Но с каждым утром он спорил чуть меньше, дышал ровнее и реже смотрел на свои руки так, будто они его подставили. Гермиона тоже менялась. Сначала просто перестала бояться боли после нагрузки. Потом начала различать, где боль полезная, а где глупая. Потом поймала себя на том, что тело просыпается раньше головы: плечи помнят разворот, ноги — влажную землю, запястья — вес перчаток, дыхание — момент перед ударом, когда злость ещё не стала движением, но уже перестала быть дымом. В одно из таких утр, после короткой тренировки, они вышли из-за хижины Хагрида, и Гермиона остановилась. Над полем мелькнуло рыжее. Сначала просто точка в сером небе. Потом резкий спуск, вираж, метла почти коснулась тумана над травой и снова ушла вверх так стремительно, что у Гермионы сжалось сердце. Джинни. Она летела одна. Не тренировалась в школьном смысле. Не отрабатывала ловлю. Не делала вид, что готовится к матчу. Она летела так, будто воздух был единственным местом, где её тело переставало быть клеткой для злости. — Она опять с утра, — сказала Гермиона. Тео поднял голову. — Уизли? — Да. Джинни сорвалась вниз ещё раз, низко, почти слишком низко, и выровняла метлу в последний момент. Рыжие волосы вспыхнули в рассветном свете. Тео помолчал. — Пойдём? Гермиона посмотрела на него. — Ты сам предложил? — Я временно потерял способность принимать разумные решения. Пользуйся. Они пошли к полю. У края поля уже кто-то бежал. Не быстро. Не демонстративно. Ровно, по длинной дуге вдоль трибун, с таким дыханием, будто утро, холод и собственное тело заранее договорились с ним о приличиях. Тёмная спортивная кофта, спокойные плечи, неторопливый шаг, в котором даже усталость выглядела как часть образа. Тео остановился. — Забини? Блейз добежал до линии, замедлился, прошёл ещё несколько шагов и только потом повернул голову. Даже после бега он умудрялся выглядеть так, будто не вспотел, а позволил воздуху немного поработать над своим образом. — Нотт. — Ты бегаешь? — Нет. Я философски перемещаюсь по полю. — В спортивной одежде. — Философия требует формы. Гермиона посмотрела на Блейза, потом на Тео. — Вы невыносимы. — Это тоже форма, — сказал Блейз. Джинни пролетела над ними так низко, что Тео вынужден был сделать шаг назад. Он посмотрел ей вслед с оскорблённым достоинством. — Уизли только что попыталась меня убить? — Если бы пыталась, ты бы уже лежал, — сказала Гермиона. Джинни спикировала через несколько секунд, соскочила с метлы почти на бегу и откинула волосы с лица. Щёки у неё горели, глаза были яркие, злые и живые. — О, — сказала она, увидев всех троих. — У нас теперь утренний клуб странных людей? — Нет, — сказал Тео. — Да, — сказал Блейз. Гермиона посмотрела на обоих. — Никакого клуба нет. Джинни усмехнулась. — Так говорят все клубы на стадии отрицания. Блейз лениво перевёл взгляд на Гермиону и Тео. Взгляд был слишком мягким, чтобы казаться проверкой, и слишком точным, чтобы быть безопасным. Он заметил влажные волосы Гермионы, разогретую кожу над воротом толстовки, испачканные кроссовки Тео и то, как тот держал правое плечо чуть осторожнее обычного. — А вы, я так понимаю, тоже вышли подышать? Тео посмотрел на свои ботинки. — Мы пережили утреннее унижение. — Обоюдное? — К сожалению, да. — Не драматизируй, — сказала Гермиона. — Грейнджер, я сегодня согнул колени до состояния политического кризиса. Джинни резко рассмеялась. — Нотт, я не знаю, чем вы занимаетесь, и, честно, не хочу знать до завтрака. — Мудро. — Но если вы продолжите выглядеть так, будто кто-то заставил вас познакомиться с мышцами, я начну брать деньги за зрелище. Блейз сделал маленький круг плечом, проверяя дыхание после бега. — Я бы вложился. — Ты бы вложился в пожар, если бы он красиво горел, — сказала Джинни. — Неправда. Я бы сначала оценил риски. — А потом вложился. — Разумеется. Гермиона стояла между ними и вдруг чувствовала странное, почти опасное облегчение. Они все делали вид, что это смешно: Джинни с метлой, Блейз с ровным бегом, Тео с оскорблёнными конечностями, она с перчатками в кармане и болью в плече. Никто не произносил больших слов. Никто не говорил о войне. Никто не пытался сделать из этого красивую лекцию. И именно поэтому рядом с ними стало легче дышать. — Завтрак? — спросила Джинни. — Этта убьёт нас, если мы опоздаем, — сказала Гермиона. Блейз поднял бровь. — Нас? Тео сухо посмотрел на него. — Ты теперь тоже в поле её зрения. — Я бегал здесь до того, как вы решили устроить утреннее падение цивилизации. — Тогда ты старший участник клуба, — сказала Джинни. — Клуба нет, — повторила Гермиона. Все трое посмотрели на неё. Гермиона вздохнула. — Ненавижу вас. — Это уже похоже на членство, — сказал Блейз.

* * *

К концу второй недели режим стал частью дня. Утром — холод, хижина Хагрида, короткая работа, поле, рыжая точка Джинни в небе, Блейз на дорожке, Тео, который делал вид, что приходит исключительно ради контроля чужой безответственности, хотя уже сам начинал злиться, если Гермиона пыталась отменить занятие. Днём — уроки, отчёты, коридоры, Линия возвращения, осторожные разговоры с теми, кто всё ещё не мог ответить словами, остатки чужой воли в камне, магия, которая не уходила из стен с первого прикосновения. И Драко. Драко был рядом почти всё время. И всё равно не был. Он появлялся у портрета, приносил ей книги, забирал отчёты, шёл рядом после занятий, задерживался у стола чуть дольше, чем нужно было. Иногда его рукав касался её рукава. Иногда пальцы почти ложились ей на поясницу, когда в коридоре становилось слишком тесно, но потом останавливались. А Гермиона уходила. Не всегда резко. Не так, чтобы можно было поймать её на бегстве. Именно это бесило сильнее. Она говорила "потом" и тут же находила пергаменты для Макгонагалл. Говорила "мне нужно проверить западный переход" и исчезала раньше, чем он успевал спросить, можно ли пойти с ней. Отвечала на его вопросы точно, сухо, полезно — как на заседании комиссии, где никто не должен заметить, что у председателя дрожат руки. Благодарила за книгу, за правку в отчёте, за принесённый флакон, но не задерживала пальцы на его пальцах ни на миг дольше необходимого. Иногда он ловил её у самого выхода. — Грейнджер. Она останавливалась. Поворачивалась. И в эту короткую секунду была вся: усталая, злая, живая, с тёмными кругами под глазами и тем выражением лица, от которого у него сводило рёбра. — Драко. — После ужина? — Не сегодня. — Завтра? — Я не знаю. — Это не ответ. — Я знаю. И уходила. Он оставался в коридоре с её "я знаю" вместо ответа и с таким количеством не сделанных движений в руках, что пальцы начинали болеть. Почти стало их новым проклятием. Почти подойти. Почти сказать. Почти коснуться. Почти поцеловать. Иногда он смотрел на её рот так, что Гермиона забывала, какое предложение собиралась закончить. Она видела это. Драко видел, что она видит. И всё равно в следующую секунду она отступала на полшага, брала свиток, чашку, книгу, чужую просьбу, любой предмет, который можно было поставить между ними. Драко держался. Красиво, зло, безупречно, как он умел. Пока держался. Девочки как будто, наоборот, начали замечать его сильнее. Когтевранка у библиотеки попросила объяснить разницу между удерживающей и запирающей вязью, хотя смотрела не на вязь, а на его пальцы. Пуффендуйка с шестого курса слишком долго благодарила его за восстановленный участок стены и улыбалась так, будто благодарность требовала наклона головы. Две слизеринки у западной лестницы замолчали, когда он прошёл мимо, а потом рассмеялись слишком тихо и слишком синхронно, чтобы это было случайностью. Даже девочка с пятого курса, которой он всего лишь поднял упавший пергамент, покраснела так, будто он предложил ей фамильное кольцо. Драко ничего не делал. Даже меньше, чем ничего: отвечал холоднее, проходил быстрее, прятал руки, когда чужой взгляд задерживался на серебре. Но теперь каждая такая улыбка казалась не лестью и не опасностью, а шумом, который мешал услышать Гермиону. Гермиона это видела. Он видел, что она видит. И каждый раз она становилась чуть ровнее, чуть суше, чуть дальше. После отбоя Хогвартс звучал иначе. Днём он скрипел, спорил, хлопал дверьми, шуршал мантиями и пытался убедить всех, что снова стал школой. Ночью он вспоминал, что умеет быть замком. Гермиона выходила тогда, когда коридоры уже пустели, а портреты начинали притворяться спящими. Формально у неё, как у старосты, всегда находилась причина: проверить западный переход, занести отчёт профессору Макгонагалл, проследить, чтобы никто из младших не шлялся возле теплиц. Фактически после всего дня мышцы становились слишком тугими, будто тело пыталось снова собрать её в броню. Тогда она шла к старой ограде, растягивала плечи, спину, ноги, выдыхала в холодный воздух и иногда бежала. Один круг вокруг поля. Иногда второй. Чтобы тело после всего дня не становилось клеткой. Именно в один из таких вечеров её увидели гриффиндорцы. Не толпа. Не драма. Просто несколько парней, возвращавшихся слишком поздно после отработки у Макгонагалл: Симус с руками в карманах и волосами, взъерошенными так, будто он спорил с метлой; Дин, который тащил сумку на одном плече и пытался не уснуть на ходу; ещё двое семикурсников, смеявшихся вполголоса; и Кормак Маклагген, занимавший собой слишком много места даже в пустом коридоре. Гермиона шла им навстречу от боковой лестницы. Она успела пробежать один круг, потом второй, потом растянуть ноги у нижней трибуны и только на обратном пути поняла, что отбоя уже не просто почти коснулось время — он случился. Кудри прилипли к шее и вискам, толстовка была завязана на талии, спортивный топ холодил влажную кожу под расстёгнутой кофтой, а ноги гудели так приятно, что первые несколько шагов в коридоре казались слишком лёгкими. Симус увидел её и сразу выпрямился. — Грейнджер? — Финниган, — сказала Гермиона, останавливаясь. Дыхание ещё не до конца выровнялось, и от этого голос вышел ниже обычного. — Вы в курсе, что отработка у профессора Макгонагалл не отменяет отбой? Дин устало поднял руку. — Мы официально страдали на благо школы. — Страдание нужно завершать в спальне. — Я всегда говорил, что ты самый страшный староста, — пробормотал Симус. Гермиона почти улыбнулась, но в этот момент заметила взгляд Маклаггена. Он не был мерзким сразу. Скорее слишком прямым. Слишком уверенным в собственном праве задержаться там, где приличный человек уже отвёл бы глаза. На топе. На талии, где была завязана толстовка. На ногах в плотных маггловских штанах, мокрых у щиколоток от травы. Гермиона почувствовала это взглядом раньше, чем мыслью. Тело, ещё горячее после бега, стало холоднее у лопаток. — Маклагген, — сказала она. Он моргнул, будто его поймали не на взгляде, а на чём-то куда более глупом. — Что? — Если у тебя нет медицинской необходимости изучать мои колени, глаза находятся выше. Дин закашлялся в кулак. Симус отвернулся к стене и издал звук, подозрительно похожий на подавленный смешок. Маклагген покраснел, но не от стыда. От того, что его прижали при своих. — Да ладно, Грейнджер. Я просто удивился. Не каждый день видишь тебя после отбоя в таком виде. — И, надеюсь, не увидишь, если начнёшь соблюдать правила. Она прошла мимо них, не ускоряясь, хотя очень хотелось. Спина не должна была становиться спиной убегающего человека. Не после всего, что тело только начало возвращать себе. За поворотом Дин всё-таки сказал: — Кормак, ты идиот. — Да что я такого сделал? — У тебя взгляд громче, чем у Симуса взрывы. — Эй, — возмутился Симус. Гермиона не обернулась. Но услышала. И на следующий день услышал уже Драко.

* * *

— Я говорю вам, вы вчера не видели Грейнджер после отбоя, — сказал Маклагген вечером у поворота к Большому залу с тем видом, с каким обычно сообщают не новость, а личное достижение. — Она возвращалась от поля в этих маггловских штанах. И в топе. Мерлин, я раньше как-то не замечал, что у неё... — Кормак, — резко сказал Симус. Маклагген обернулся к нему. — Что? — Рот закрой. Дин стоял рядом с кружкой чая, которую по какой-то личной причине продолжал таскать по коридору, и смотрел на Кормака поверх края с сонным отвращением. — Не, пусть договорит. Иногда человеку надо дать шанс самому себя похоронить. Маклагген фыркнул, слишком довольный собой, чтобы понять предупреждение. — Да ладно вам. Я просто говорю, что Грейнджер, оказывается, не только мозги таскает. Гарри, стоявший чуть в стороне у окна с расписанием патрулей в руке, перестал читать. Драко заметил это первым. Не Маклаггена, хотя его слова уже встали под кожей горячо и грязно. Не Симуса, который оттолкнулся плечом от стены. Не Дина, поставившего кружку на подоконник так аккуратно, будто освобождал руки перед дракой. Сначала он заметил Поттера. Лицо у Гарри изменилось мгновенно: не стало злым, не стало громким, просто утратило всё лишнее. Так он смотрел на поднятую палочку, на слишком поздно замеченное проклятие, на человека, который сам не понимает, что через секунду окажется в центре взрыва. Драко остановился у лестницы. Перчатки в его руке смялись. Кожа тихо скрипнула между пальцами. — Повтори, — сказал он. Маклагген повернулся с усмешкой, ещё не понимая, почему воздух вокруг стал таким странным, а Симус вдруг перестал выглядеть сонным. — Малфой? Драко спустился на одну ступень. Не быстро. Не резко. Слишком спокойно для того, чтобы это было безопасно. — То, что ты сказал о Грейнджер. Повтори. Маклагген оглянулся на своих, словно всё ещё ждал нормальной гриффиндорской поддержки против слизеринца. Но Дин смотрел в сторону уже с лицом человека, который заранее устал давать показания, Симус шепнул что-то похожее на не будь дебилом, а Гарри медленно сложил расписание. — А тебе-то что? — сказал Маклагген. Гарри тихо выругался. Драко улыбнулся. И вот тут даже портрет у лестницы перестал притворяться спящим. — Не теряй храбрость, Маклагген, — сказал Драко. — Она тебе редко достаётся. Ты только что был очень уверен. Маклагген нахмурился. — Да я просто... — Нет. Ты говорил о Грейнджер. После отбоя. В топе. В маггловских штанах. Кажется, ты собирался добавить что-то о её теле. Мне правда интересно, хватит ли у тебя глупости произнести это ещё раз. Симус закрыл глаза. — Мерлин. Дин забрал кружку с подоконника и тут же поставил обратно, будто передумал пить в опасной близости к месту происшествия. — Малфой, — сказал Гарри тихо. — Не здесь. Драко даже не посмотрел на него. — Я пока разговариваю. — Вот этого я и боюсь, — пробормотал Симус. Маклагген покраснел гуще. — Слушай, если тебе так хочется защищать честь Грейнджер... — Не произноси это так, будто понимаешь слово честь. — Ты вообще с чего влез? Драко сделал ещё один шаг вниз, и теперь между ними оставалось не так много места. Не достаточно, чтобы назвать это нападением. Достаточно, чтобы Маклагген наконец перестал улыбаться. — Потому что ты слишком громко думаешь о том, о чём тебе лучше вообще не думать. — Она сама шлялась после отбоя. Гарри резко поднял голову. Симус сказал: — Кормак, всё. Хватит. Драко не двинулся. Только пальцы на перчатках сжались так, что кожа опять скрипнула. — Повтори это при ней, — сказал он тихо. Маклагген моргнул. — Что? — Если уверен, повтори при ней. Посмотри ей в глаза и скажи всё то, что сейчас так смело рассказывал здесь. Дин не выдержал: — Он не повторит, потому что он не настолько самоубийца. — Я сам могу говорить, Томас. — Вот именно это и проблема, — сказал Дин. Маклагген дёрнул плечом, но прежней уверенности уже не было. Он всё ещё хотел сохранить лицо перед своими, всё ещё бесился, что его прижали слизеринец и Поттер одновременно, но коридор стал слишком маленьким, слишком внимательным, слишком полным людей, которые уже поняли: Драко Малфой не шутит. — Ладно, — бросил Кормак. — Мерлин. Я просто пошутил. Драко посмотрел на него ещё секунду. Потом сказал: — В следующий раз шути тише. И дальше от неё. — Это угроза? — Нет. Предупреждение. Угрозы звучат вежливее. Симус тихо выругался себе под нос. Дин схватил Кормака за рукав. — Пошли, герой. — Да отстань, я сам... — Ты сам уже наговорил на маленький памятник собственной тупости. Двигайся. Маклагген ушёл, но не сразу. Ему пришлось пройти мимо Драко, и на этом коротком расстоянии его лицо наконец потеряло самоуверенность. Драко не коснулся его. Не достал палочку. Не повысил голос. И именно поэтому все, кто стоял рядом, поняли: он сдержался. Не успокоился. Сдержался. Когда гриффиндорцы растворились в шуме коридора, Гарри подошёл ближе. Осторожно, но без страха; Поттер вообще раздражающе плохо боялся в нужные моменты. — Драко. — Не начинай. — Я ещё ничего не сказал. — Ты дышишь как человек, который сейчас скажет. Гарри скривился. — Он идиот. — Блестящее наблюдение. — Он не знает. Драко наконец посмотрел на него. Гарри перестал подбирать слова. Драко держал ярость зубами. Не красиво, не благородно — с таким видом, будто ещё одно слово, и он всё-таки забудет, где стоит. — Я заметил. Гарри понял не сразу. Потом понял. — Не здесь, — повторил он уже мягче. Драко усмехнулся краем рта. — Поттер, если бы я собирался делать это здесь, он бы уже лежал. — Именно поэтому я и стою тут. Драко хотел ответить резко, но в этот момент мимо прошли две шестикурсницы. Одна из них — когтевранка с тонкой синей лентой в волосах — посмотрела на его руки, на смятые перчатки, потом быстро отвела глаза. Обычный взгляд. Ничего. Пустяк. Драко захотел швырнуть перчатки в стену. Он крепче сжал кожу и пошёл к лестнице, не попрощавшись. Гарри не стал его останавливать. Только стоял у окна, пока Драко не скрылся за поворотом, и выглядел так, будто очень хотел, чтобы взрослость хоть иногда приходила по расписанию, а не когда все уже успели наломать дров. Драко дошёл до следующего пролёта и только там понял, что край шва врезался в ладонь. У портрета какого-то сонного волшебника с красной шапкой он остановился слишком резко. — Молодой человек... — Не сейчас. Волшебник открыл рот, посмотрел на его лицо и закрыл обратно. Драко пошёл дальше. Злость не уходила. В коридоре она была простой: Маклагген, рот, ноги, топ, ударить. На лестнице к ней прицепились другие вещи: когтевранка с синей лентой, пуффендуйка у восстановленной стены, чужие улыбки, чужие вопросы, чужие взгляды на его руки. И Гермиона, которая видела всё это, закрывалась, уходила, говорила "потом", "не сегодня", "я не знаю", а потом исчезала раньше, чем он успевал сделать хоть что-то. Он ничего не сделал тогда. Не сделал и сейчас. И всё равно было тесно в собственной коже.

* * *

Портретная ведьма у входа в башню главных старост увидела его и впервые не стала поднимать бровь. — Мистер Малфой. — Откройте. Она посмотрела на него внимательнее. — Пароль? Драко молчал. Ведьма вздохнула. — Это была попытка восстановить порядок, но, судя по вашему лицу, порядок сегодня не выжил. Рама качнулась вперёд. — Проходите. Он вошёл. Гостиную освещал камин. На столе лежали книги, листы Этты с пометками, чашка недопитого чая и перо, оставленное поперёк пергамента. Гермионы не было. Тео сидел в кресле с книгой. Он поднял глаза и сразу закрыл её. Не пальцем между страниц. Не лениво, как обычно. Закрыл. Злость в Драко стала плотнее. — Малфой. — Где она? Тео положил книгу на подлокотник. — Добрый вечер. Драко бросил перчатки на стол. Не сильно. Но чашка рядом дрогнула. — Где она, Нотт? — Не отвечу. — Ты даже не спросишь, о чём я? — У тебя на лице написано достаточно. Драко опёрся ладонями о край стола и несколько секунд смотрел на перчатки, лежащие между ними. Кожа была смята, серебряная строчка на одном пальце перекрутилась. Гермиона выбирала эти перчатки. Защиту. Вкус. Его руки, которые другие видели слишком долго, а он тогда ещё имел наглость думать, что всё это не настолько важно. — Маклагген видел её после отбоя. Тео не пошевелился. — Похоже, его мозг не пережил зрелища. — Не шути. — Тогда не приходи ко мне с желанием кого-нибудь убить и без выбранной жертвы. Драко поднял глаза. Тео всё-таки встал. Не быстро. Не театрально. Просто разговор перестал помещаться между креслом и камином. — Ты знаешь, где она. — Да. — И он видел её. — Видел. — А я нет. Тео замолчал. Камин треснул, выпустив тонкую искру. За окном где-то хлопнула створка, и башня ответила старым деревянным вздохом. — Она не делает ничего плохого, — произнёс Тео наконец. — Я не спрашивал, делает ли она что-то плохое. — Спрашивал. Просто другими словами. — Я спросил, где она. — И я не отвечу. Драко усмехнулся. — Верный Нотт. — Временами. — Мне не до твоей преданности. — А мне не до твоей ревности, но вот мы оба здесь. Слово ударило, и Драко оттолкнулся от стола так резко, что перчатки сдвинулись к краю. — Осторожнее. — Я стараюсь. — Плохо. Тео посмотрел на него внимательнее. На сжатую челюсть, на пальцы, которые не знали, куда себя деть без перчаток, на плечи, слишком прямые для человека, который не на параде, а в чужой башне с чужой злостью. — Неприятно, да? Драко прищурился. — Что? — Когда кто-то смотрит, а ты не можешь сказать не смей. Драко не сразу понял. А когда понял, злость ударила второй волной: не аккуратно, не как откровение, а как внезапный удар в уже больное место. Вспыхнула галерея. Девичьи взгляды на его руки. Пуффендуйка у восстановленной стены, улыбавшаяся слишком долго. Астория, произносящая его имя. Гермиона, которая говорила о социальных последствиях слишком ровно и слишком быстро. Он тогда раздражался. Не понимал, почему это так важно, если он ничего не сделал. Теперь у него во рту стояло Маклаггеново а тебе-то что. — Заткнись. Тео кивнул. — Значит, понял. — Я сказал заткнись. — Да. Это обычно твой самый убедительный аргумент, когда я прав. Драко шагнул ближе. — Не испытывай меня. — Не делай вид, что я украл у тебя девушку, Малфой. На этом слове Драко замер. Девушку. Произнесённое здесь, в башне, между ними двумя, оно прозвучало почти грубо. Слишком маленькое слово для того, чем Гермиона стала. Слишком большое для того, что они могли сказать вслух в коридоре. — Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал Тео тише. — Я не занял твоё место. — Она пустила тебя. — Она позволила мне стоять рядом. Это не одно и то же. — Для меня сейчас разница неочевидна. — Потому что ты зол. — Блестяще, Нотт. Пять баллов за наблюдательность. — И потому что ты две недели держишь себя на поводке. Драко коротко рассмеялся. — Поводке? — А как ты это называешь? Он не ответил. Ждать. Не брать. Не требовать. Не идти за ней. Не целовать, когда она уже почти сама тянется. Не хватать за талию, когда в коридоре кто-то слишком долго смотрит. Не спрашивать третий раз, если первые два она уже обошла стороной. Не говорить всему Хогвартсу, что Маклаггену лучше откусить язык, потому что он обсуждает не просто Грейнджер, а её. Не говорить вообще. — Я две недели вижу её кусками, — сказал Драко. — За столом. В коридорах. Над отчётами. Рядом с тобой. С Эттой. С вашими листами, отварами, режимами и взглядами, после которых вы оба делаете вид, что ничего не произошло. Тео молчал. — Она рядом весь день, и я всё равно не вижу её. Не так. Не нормально. Он сжал пальцы, потом разжал. — Она уходит, Нотт. Каждый раз. Я подхожу — она вспоминает отчёт. Я спрашиваю — она говорит "потом". Я стою рядом — она становится правильной, вежливой и такой далёкой, что мне хочется разбить что-нибудь просто для того, чтобы она наконец посмотрела на меня не как на проблему в расписании. Тео не выглядел довольным. Не выглядел победившим. Просто стоял у кресла, тонкий, бледный, с чуть напряжёнными пальцами, и слушал. — Сегодня Маклагген говорил о ней так, будто имел право хотя бы на секунду держать её в голове в таком виде, — сказал Драко. — И да, я знаю, как это звучит. Мне плевать. — Я заметил. — Не шути. — Я не шучу. Драко провёл рукой по лицу и тут же опустил ладонь. — Почему? — Потому что она должна сказать сама. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть. — У тебя есть место. Время. Причина. Детали. У тебя много ответов. — Не для тебя. Драко поднял глаза. Тео выдержал взгляд, но глотнул чуть заметнее обычного. — Сейчас не для тебя. В башне стало тихо. Камин осел, бросив красный свет на край стола, на смятые перчатки, на лист Этты, где строгим почерком было написано вода после нагрузки. Драко увидел эту строку и ненавидел её несколько секунд совершенно искренне. Ненавидел воду, нагрузки, режим, чужие пометки, любую вещь, которая знала о Гермионе больше, чем он. Тео проследил его взгляд. — Если ты сейчас пойдёшь, — сказал он, — ты не поговоришь с ней. Ты вломишься. Даже если будешь стоять в дверях идеально воспитанно. Драко медленно повернул к нему голову. — Ты обещал заткнуться. — Я соврал. — Очевидно. — Малфой. — Что? — Она увидит не тебя. Драко не ответил сразу. Он мог бы сказать, что Тео ошибается. Что он не Маклагген. Не Астория. Не чужой взгляд. Не чей-то рот у поворота к Большому залу. Он мог бы сказать, что если кто-то и имеет право злиться, то он, потому что две недели держал себя так, что пальцы сводило от не сделанных движений. Но слова не вышли. Потому что где-то под злостью, под желанием спросить, потребовать, найти, стояло другое: страх увидеть на её лице не облегчение, а новый шаг назад. И это было хуже Маклаггена. Драко взял перчатки со стола. Не надел. Просто сжал в руке. — Сегодня я не пойду за ней. Тео не ответил сразу. — Хорошо. — Не радуйся. Это не потому, что ты прав. — Я бы удивился. Драко посмотрел на портретный проход. За ним шумел вечерний Хогвартс, слишком яркий, слишком школьный, слишком полный людей, которые ничего не знали и потому говорили что хотели. Где-то в этом замке была Гермиона — разгорячённая после бега, злая, живая, с влажными кудрями. Маклагген успел увидеть её такой. Маклагген успел открыть рот. А Драко — нет. — Завтра я спрошу её сам. — Малфой... — Нет. Тео замолчал. Драко наконец надел перчатки. Пальцы вошли в кожу слишком резко, шов натянулся у костяшек. — Завтра, — повторил он и пошёл к портрету. Ведьма на раме отшатнулась ещё до того, как он успел коснуться прохода. — Мистер Малфой, — сказала она осторожно. Он остановился, но не обернулся. — Что? Она посмотрела на его руки, на плечи, на лицо, где ярость держалась уже не пламенем, а чем-то хуже — ровным, сжатым, почти воспитанным. — Ничего, — сказала ведьма. — Просто... осторожнее с дверями. Драко усмехнулся. — Я как раз этим и занимаюсь. И вышел.