Наследники Пепла

Озеро под террасой темнело глубже неба, и свет из окон Серенитас уходил в него медленно, полосами, словно дому тоже нужно было пройти через воду, прежде чем стать отражением. Внизу, у камня, вода поднималась, касалась берега и отходила назад с тихим влажным шорохом; этот звук держал ночь, связывал между собой дыхание, ткань, руки, остывающий чай, слова, которые уже стояли рядом с ними и пока не решались войти. Гермиона сидела в пиджаке Драко, спиной к его груди, и за весь вечер ни разу не поправила ткань на плечах. Пиджак был тяжелее её собственного кардигана, пах Драко, вином, лабораторной горечью, тёплой шерстью и чем-то острым, что осталось на коже после зелий. Его руки лежали у неё на животе поверх лацканов, большие пальцы иногда двигались так медленно, что движение почти растворялось в тепле: здесь, дышит, тёплая, не исчезла, не стала снова пеплом под пальцами. Гарри сидел напротив в низком кресле, принесённом Норри с таким видом, будто кресло знало о разговоре больше них троих. После сна лицо Гарри стало яснее, ушла серая тень боли вокруг рта, и от этого он выглядел почти обнажённым. Усталость больше не прикрывала его привычной резкости; раздражение, готовность подняться, сделать хоть что-нибудь, разрубить, спасти, остановить, — всё это осталось в нём, только лежало ближе к коже, без прежней брони. Он держал кружку двумя руками. Чай давно остыл, пар исчез, а он всё равно держал её, будто керамика помогала не сжать пальцы в кулак. Он переводил взгляд с рук Драко на Гермиону, с Гермионы на озеро, с озера обратно в кружку. — Я не знаю, как это спросить, — сказал он. Пальцы Драко на её животе остановились. Его тело стало внимательнее, будто где-то за их спинами уже открылся старый школьный коридор, и оттуда потянуло холодом. — Тогда спроси плохо, — сказала Гермиона. Гарри коротко выдохнул, почти улыбнулся, но улыбка осталась где-то у края лица. — У тебя это звучит так, будто плохой вопрос — милое нарушение формы, а не способ устроить пиздец на ровном месте. Драко у её волос тихо усмехнулся. — Поттер, ты устраивал пиздец на местах такой сложной геометрии, что ровная поверхность оскорбилась бы. Гарри поднял на него глаза. — Малфой, я очень стараюсь вести себя как взрослый человек. — Заметно. Выглядит болезненно. Гермиона рассмеялась раньше, чем успела подумать, что в этот вечер, возможно, смеяться рано. Смех прошёл по груди неровно, задел что-то усталое, мокрое, слишком долго сжатое, и Драко сразу опустил подбородок к её волосам, будто этот звук тоже нужно было удержать. Гарри привыкал к этому зрелищу медленно. К руке Драко на её животе. К её плечам, расслабленным в его руках. К близости, стоявшей перед ним как факт: тихий, тёплый, невозможный для прежнего мира. Ещё год назад одно это могло бы разорвать старую карту на куски: Малфой, его пальцы поверх её пиджака, её смех у него под подбородком, её спокойное тело рядом с тем, кого Гарри столько лет считал краем опасности. Теперь карта уже лежала в руинах, и Гарри сидел напротив с кружкой остывшего чая, не зная, куда деть глаза. Он долго молчал. Потом сказал не то, что Гермиона ожидала. — Как я не увидел? Озеро внизу ударилось о камень и отошло назад. — Я был рядом, — продолжил Гарри. — Всё время. Почти всё время. Я помню Амбридж, помню Министерство, помню шестой курс, помню палатку, Выручай-комнату. Я был там. И всё равно... Он провёл большим пальцем по краю кружки. — Как? Вопрос лёг между ними, как камень, брошенный в тёмную воду. Сначала круги, медленные, почти незаметные. Потом под рёбрами у Гермионы поднялось старое: запах пергамента, сладкие духи Амбридж, пыльная доска объявлений, Министерство с его холодными коридорами, лицо Гарри после слушания, их собственная детская уверенность, что если правда достаточно громкая, мир обязан хотя бы повернуть голову. Драко молчал. Большой палец на её животе снова замер. — Потому что сначала там было нечего видеть, — сказала Гермиона. — Даже для меня. Гарри поднял глаза. — Это началось не с признания. Не с красивого взгляда через Большой зал. Не с чего-то, что можно было заметить со стороны и сказать: вот. Смотрите. Они. Драко тихо хмыкнул. — Очень жаль. Могло бы сэкономить всем массу времени. Гермиона повернула голову. — Тебе особенно? — Мне в первую очередь. Гарри не улыбнулся, но рот у него дрогнул. Гермиона снова посмотрела на озеро. — Это началось в тот год, когда Министерство решило сделать из твоей правды нарушение. Гарри опустил взгляд. — Пятый. — Да. — Это было давно. — Это было раньше, — сказала она мягко. — Внутри ощущается совсем иначе. Он ничего не ответил. Ветер прошёл по террасе, поднял тонкую прядь у её щеки, и Драко убрал её пальцами, почти не касаясь кожи. Этот жест мог бы потеряться в темноте, пройти рядом с разговором, как шорох листьев в саду. Гарри заметил. Его пальцы сильнее сжали кружку, потом отпустили. — Я тогда ещё верила, что если назвать вещь правильно, она станет менее опасной, — продолжила она. — Что если сказать: это ложь, это несправедливо, это нарушение, взрослые обязаны услышать. А потом пришла Амбридж, и выяснилось, что взрослые могут слышать прекрасно. Им просто удобно делать вид, что в комнате тишина. Гарри хрипло усмехнулся. — Да. Очень похоже на неё. — Мне нужен был способ говорить так, чтобы письмо нельзя было вытащить из сумки, прочитать, поставить на стол и назвать уликой. — Чернильное зеркало, — сказал Гарри. Гермиона кивнула. Слово вошло в воздух осторожно, но внутри неё сразу отозвалось шорохом, дрожью строчек, тем особенным раздражением, которое когда-то поднималось у неё всякий раз, когда по ту сторону появлялся ответ. По ту сторону зеркала кто-то спорил так, что у Гермионы сводило зубы. Он видел слабое место в аргументе раньше, чем она успевала его спрятать. Он отвечал через паузу, ровно настолько длинную, чтобы она успела разозлиться. Он ставил запятые так, будто каждая из них была отдельным оскорблением. И каждую ночь она обещала себе закрыть зеркало раньше. Почти никогда не закрывала. — Я не знала, кто отвечает. Гарри повернулся к Драко. — А ты? Драко чуть сдвинул плечом, и Гермиона почувствовала это движение всей спиной. — Я знал, что по ту сторону кто-то раздражающе умный. — О, — Гермиона повернула голову к нему, — вот сейчас не надо делать вид, что ты был спокойно впечатлён. — Я был глубоко оскорблён. — Чем? — Самим фактом существования человека, который отвечал мне так, будто имеет право. Гарри уставился на него на несколько секунд, потом фыркнул. — Боже, Малфой. — Согласен, формулировка почти религиозная. Гермиона рассмеялась уже сильнее, и на этот раз смех пришёл памятью. Она снова ощутила себя той, кто сидит в ночи над зеркалом, усталая, злая, с чернилами на пальцах, и перечитывает чужую фразу только для того, чтобы доказать себе, что нашла в ней изъян, хотя на самом деле уже ждёт следующую. — Он был невыносим, Гарри. Просто отвратительно невыносим. Иногда я закрывала зеркало и думала: если он сейчас напишет ещё одну фразу в этом тоне, я научусь проклинать чернила без палочки. Драко наклонился ближе к её уху. — И всё равно открывала. — Потому что мне нужно было выиграть спор. — Разумеется. Исключительно из научной добросовестности. На лице Гарри впервые за вечер появилась такая растерянная живость, будто под большой страшной историей он увидел двоих людей, которые во время диктатуры в школе умудрялись злиться на чужой синтаксис так сильно, что это начало удерживать их живыми. — То есть я не увидел, потому что это выглядело как учёба? — Как заговор, — поправила Гермиона. — Как очень плохо организованный заговор, — сказал Драко. — Он был прекрасно организован. — Грейнджер, мы оба писали туда эмоциональные трактаты под видом стратегических замечаний. — Ты писал эмоциональные трактаты. Я писала стратегические замечания. — У тебя стратегическое замечание однажды заняло три страницы. — Потому что ты был неправ. — Это не аргумент. — Это состояние реальности. Гарри посмотрел на них и впервые за вечер почти улыбнулся без боли. Почти. — И когда вы поняли? — спросил он. Гермиона открыла рот, собираясь ответить нормально, по порядку, с обстоятельствами, как ответила бы на экзамене у профессора, которому очень не повезло получить её после войны. Потом вспомнила лицо Драко в тот день, слишком холодное, слишком оскорблённое, и Тео Нотта в её облике, пытающегося держать подбородок так, будто сам факт наличия подбородка был частью сложной стратегии. Она зажала рот ладонью. Смех всё равно вырвался. Гарри насторожился. — Что? Драко закрыл глаза. — Нет. — Да, — сказала Гермиона и уже смеялась так, что плечи у неё дрожали под пиджаком. — Да, Гарри, обязательно да. Ты должен это знать, потому что я не могу нести это одна. — Гермиона, — сказал Драко с угрозой человека, которому уже нечего терять, кроме остатков достоинства. — Они решили проверить. — Кто они? — Тео и Блейз. Гарри медленно повернулся к Драко. — Проверить что? Драко смотрел в озеро с лицом человека, который предпочёл бы сейчас оказаться на дне этого озера, желательно с табличкой не беспокоить. — Насколько сильно я, по их совершенно хамскому мнению, влип. Гарри моргнул. — И как? Гермиона снова согнулась от смеха. — Оборотным. Несколько секунд Гарри молчал. — Нет. — Да. — Нет, — повторил он уже слабее. — Да, Гарри. Тео Нотт превратился в меня. Гарри поставил кружку на столик очень осторожно, словно боялся расплескать остатки нормальной картины мира. — Тео Нотт. — В меня. — Зачем? — Потому что Слизерин, — сказал Драко мрачно. — Потому что они оба идиоты, — сказала Гермиона. — Очень умные, очень опасные, очень довольные собой идиоты. Они не поговорили. Не спросили. Не проявили ни одного нормального человеческого навыка. Они устроили эксперимент. — Нотт называл это проверкой гипотезы. — Конечно, называл. Если назвать глупость гипотезой, она сразу надевает мантию и требует уважения. Гарри начал смеяться не сразу. Сначала у него дрогнуло лицо. Потом он прикрыл глаза, мотнул головой, как человек, который видел драконов, крестражи и Волдеморта, но именно Тео Нотт в облике Гермионы Грейнджер оказался за пределами его способности нормально воспринимать мир. И рассмеялся. Смех у него вышел тихий, сорванный, с болью на дне, но настоящий. Гермиона на секунду перестала смеяться и просто посмотрела на него. Гарри смеялся. На террасе у Комо, после суда, после лаборатории, после просьбы услышать их обоих, после всего, что они уже успели вытащить на эту ночь. Смеялся. И это почему-то почти сломало её. Драко почувствовал раньше, чем она успела спрятать. Его рука поднялась выше, легла под её рёбра, удерживая дыхание. — Он понял почти сразу, — сказала Гермиона, когда смогла говорить. Гарри вытер глаза ребром ладони, всё ещё улыбаясь. — Как? Драко ответил не сразу. Он смотрел на Гермиону сверху вниз, и в этом взгляде было столько старой нежности, спрятанной под раздражением, что Гарри замолчал сам. — Нотт сделал одну ошибку. — Только одну? — спросил Гарри. — Для него это почти смертельно. Гермиона повернула голову. — Какую? Драко провёл большим пальцем по её пальцам на лацкане. — Он попытался изобразить тебя умной. — Малфой. — А нужно было изобразить тебя раздражённой тем, что остальные не успели за твоей мыслью. Гарри снова фыркнул. Гермиона ударила Драко локтем в бок, не сильно, но достаточно, чтобы он выдохнул с нарочитым страданием. — Невыносимый. — Узнала же. Фраза осталась между ними дольше, чем смех. Гермиона перестала улыбаться первой. Узнала. Узнала тогда, что он видит её не через школьные ярлыки, не через заучку, гриффиндорку, подругу Поттера, а по тому внутреннему напряжению, с которым она думала, спорила, смотрела на мир и не могла простить людям медлительность, когда надо было понимать быстрее. Гарри перестал улыбаться не сразу. Сначала улыбка просто задержалась на лице чуть дольше, чем нужно, потом ушла, оставив после себя усталую складку у рта. Он снова взял кружку, хотя чай давно остыл. — Значит, я не увидел, потому что это выглядело как война, учёба, конспирация и какие-то ваши слизеринские эксперименты. Драко чуть приподнял бровь. — Технически довольно точное резюме. — Не гордись. — Поздно. Гарри посмотрел на Гермиону. — А потом? Смех ушёл не сразу. Он ещё держался где-то в груди, маленьким теплом, которое не успело остыть. Но ночь уже подвела их к другой воде. Глубже. Холоднее. В ней не было чернил и глупости Тео Нотта; там были закрытые двери, Снейп, мёртвые птицы, шкаф, чужие тела на полу и лицо Драко за слизеринским столом, слишком ровное, слишком чужое, слишком гладкое, чтобы быть спокойным. — А потом стало опасно, — сказала Гермиона. Драко перестал гладить её пальцы. Гарри тоже понял. Не по словам. По тому, как изменилось тело Драко за её спиной. — Шестой курс, — сказал он. — Да. Драко тихо выдохнул ей в волосы. — Как бы я хотел, чтобы ты тогда ошибался, Поттер. Гарри нахмурился. — Насчёт тебя? Драко посмотрел на свои руки поверх пиджака Гермионы. — Насчёт опасности. Гарри нахмурился. — Не начинай с этого. — Почему? Это редкий момент. Наслаждайся. — Потому что если ты говоришь это таким голосом, дальше будет пиздец. Драко посмотрел на него почти с уважением. — Не без обучаемости. Гермиона закрыла глаза. — Драко. — Да. Хорошо. Хорошего там не было. Только шестой курс. — Я не уехал тогда на поезде, — сказал Драко. Гарри не понял сразу. Потом лицо его изменилось. — После пятого? — Да. — Куда ты пошёл? — К Снейпу. У Гарри изменилось лицо: Снейп, кабинет, чужая рука в голове, собственная беспомощная ярость, которую он тогда ненавидел сильнее боли. — Окклюменция, — сказал он. — Да. Гарри опустил кружку на колени. — Со Снейпом. — Представь себе, Поттер, никакого камина, пледа и доброй беседы о чувствах. — Я знаю, как он учил. Драко посмотрел на него дольше обычного. — Да. Знаешь. Эта короткая связка прошла между ними почти без звука, но Гермиона почувствовала, как в ней на секунду исчезли школьные столы, галстуки, ненависть и остались двое, которых один и тот же человек учил закрывать голову, не умея делать нужное мягче. — Зачем? — спросил Гарри, хотя уже знал часть ответа. Драко опустил взгляд на свои руки поверх Гермионы. — После провала отца расплачиваться начал я. В моей голове было слишком много того, что могло убить других, если кто-то войдёт достаточно глубоко. Мать. Тео. Блейза. Её. Гермиона накрыла его руку своей. Он не остановился. — Я закрывал двери весь год. Иногда панически. Снейп показывал, как держать лицо, как убирать вспышку до того, как она дойдёт до глаз, как вынимать из голоса всё лишнее. А рядом с ней всё лишнее возвращалось быстрее, чем я успевал закрыться. Гарри покрутил кружку на коленях, хотя пить уже было нечего. — Поэтому ты был таким... — Равнодушным? — Драко усмехнулся. — Да. Это было слово, на которое я очень рассчитывал. Гермиона медленно повернула голову. — Ты рассчитывал? — Я надеялся, что если буду достаточно ровным, достаточно холодным, достаточно пустым, ты решишь, что между нами всё держится на твоём упрямстве и моей дурной привычке отвечать. Она смотрела на него так близко, что он уже не мог спрятаться в профиль, в озеро, в ночной свет. — Получалось плохо. — Я знаю это теперь. — Тогда? Он отвернулся. — Тогда я убеждал себя, что получается. Гарри молчал. То, что происходило между Драко и Гермионой в этот момент, уже не помещалось в чужой вопрос. Он сидел рядом, слышал, но не лез. Даже вопрос, мелькнувший у него на лице, он не произнёс. Гермиона подняла руку к лицу Драко, но остановилась у самого края щеки, спрашивая без слов. Он наклонился в её ладонь сам. — Ты думал, я не вижу, — сказала она. Драко закрыл глаза на секунду. — Я убеждал себя, что не видишь. Потому что ты не уходила. Гарри посмотрел вниз. На свои руки. На кружку. На всё, что могло дать ему возможность не смотреть слишком прямо. — Я оставалась по другой причине, — сказала Гермиона. Его глаза открылись. — Почему? Она хотела ответить сразу. Не смогла. При Гарри нельзя было открыть всё. Стыд тут был ни при чём; просто некоторые вещи теряют форму, если вынести их слишком рано в чужой свет: пар в ванной старост, мокрая кожа, левая рука, которую он держал чуть дальше, её пальцы, остановившиеся за секунду до вопроса, который мог тогда разрушить всё. Гарри вдруг тихо сказал: — Не отвечай, если это не мне. Гермиона повернулась к нему. Он смотрел в кружку, но лицо его было открытым и злым от усилия, будто ему приходилось руками удерживать собственную привычку требовать правду. — Я хотел спросить, — сказал он. — Когда ты увидела. Как. Но не отвечай. Не сейчас. Не мне. Драко поднял голову. Несколько секунд он просто смотрел на Гарри. Благодарность между ними всё ещё плохо помещалась в рот; вместо неё пришло что-то грубее, суше, почти неприятнее. — Чёрт, Поттер, — сказал Драко тихо. — Осторожно. Такими темпами станешь пригодным для общества. Гарри выдохнул почти смехом. — Пошёл ты. — Вот. Уже лучше. Я испугался, что ты окончательно вырос. Гермиона закрыла лицо ладонью, но улыбнулась. Мир на секунду перестал требовать от них невозможного. — Джинни знала? — спросил Гарри. Гермиона кивнула. — Да. — Что это ты? — он посмотрел на Драко. — Да. Гарри медленно вдохнул. — И не сказала мне. — Да. Он откинулся в кресле и посмотрел на тёмное озеро. — Блядь. Никто не стал его поправлять. — Она всегда умела так, — сказал он после паузы. — Как? — Понять, где я не главный, раньше меня. Гермиона тихо улыбнулась. — Она оставляла мне воздух. Сидела рядом. Говорила о тренировках, о том, что Рон опять делает вид, будто он взрослый, о том, как Невилл стал упрямее профессоров. Она знала и не превращала мою тайну в свою тревогу. Гарри сжал переносицу. — Я не знаю, радоваться этому или злиться. — Можно по очереди, — сказал Драко. — Спасибо за разрешение. — Я великодушен. Гарри открыл глаза, и теперь в них уже снова стояло шестое. Имени Кэти никто не произносил несколько долгих секунд. Оно появилось само, когда Драко убрал большой палец с лацкана Гермионы и его рука стала слишком тихой, слишком неподвижной. Гарри проследил это движение, и лицо у него дёрнулось так, будто где-то далеко снова поднялось в воздух чужое тело. — Кэти, — сказал он. Драко под её спиной стал таким неподвижным, что Гермиона сначала почувствовала это телом, а потом уже поняла смысл. Его руки ещё лежали на ней, но в них появилось расстояние; он будто уже начал убирать себя из её тепла, не двинувшись ни на дюйм. Она накрыла его пальцы своей ладонью. Гарри увидел. Это увиденное ударило его сильнее, чем он ожидал; лицо у него дёрнулось, и он резко встал, кресло скрипнуло по камню, кружка на столике чуть качнулась. Он прошёл к перилам, упёрся в них обеими руками и несколько секунд смотрел вниз, где вода разбивала свет на тёмные куски. — Чёрт, — сказал он наконец. Драко не ответил. — Рон мог умереть, — сказал Гарри, всё ещё спиной к ним, и в его голосе поднялась боль человека, который снова увидел друга на полу, синеющие губы, бутылку, собственную руку, ищущую безоар быстрее мысли. — Да, — сказал Драко. Гарри обернулся так резко, будто это да стало ударом. — Не стой там так, будто готов принять всё, что я скажу. Драко поднял на него глаза. — А разве не готов? — Нет, — сказал Гарри. — Это слишком удобно. Я сейчас скажу что-нибудь страшное, ты кивнёшь, Гермиона будет держать твою руку, и что? Рон перестанет лежать там? Кэти перестанет кричать? Мне станет легче? Драко молчал. Гарри провёл рукой по лицу, размазал по коже усталость, которой уже некуда было уходить. — Я ненавижу это, — сказал он. — Не тебя сейчас. Хотя тебя тоже, наверное. Я ненавижу, что оно всё правда сразу. Гермиона смотрела на его спину, на костяшки пальцев, побелевшие на перилах, и знала, что если сейчас попытается уложить это в красивую фразу, он не услышит ничего, кроме предательства. — Я тоже, — сказала она. Он повернулся. — Ты знала. — Да. — И всё равно любила. Гермиона почувствовала, как Драко пытается убрать руку. Она удержала. — Ты думаешь, я не пыталась перестать? Гарри замолчал. Её собственный голос ударил её изнутри. Драко за спиной перестал дышать; его рука больше не пыталась уйти, но вся стала сухой, напряжённой, виноватой. — Ты думаешь, я не сидела ночами и не объясняла себе, что это безумие? Что ты прав. Что Рон прав. Что весь мир прав. Что я просто устала, перепутала страх с близостью, тайну с чувством, опасность с любовью. Она резко вытерла щёку, хотя слёзы ещё не успели упасть. — Я пыталась, Гарри. Очень старалась. У меня не получилось. Гарри стоял у перил с этой своей болью, которая всегда хотела стать действием и сейчас впервые не знала, куда идти. — Почему? — спросил он глухо. Гермиона посмотрела на Драко. На его закрытое лицо. На руку, которую она держала. На пальцы, холодные даже под её ладонью. — Потому что я знала достаточно, чтобы уйти. Каждый раз достаточно. Кэти. Рон. Метка. Шкаф. Его лицо за слизеринским столом, такое ровное, что хотелось ударить по нему, лишь бы оно снова стало живым. Она сжала пальцы Драко. — А потом он смотрел на меня одну секунду дольше, чем должен был. Или убирал руку слишком быстро. Или молчал так, будто если скажет хоть слово, из него выпадет всё. И я снова видела, что он ещё там. Драко закрыл глаза. Гарри не ответил. Некоторое время никто не говорил. В этой тишине Рон мог умереть снова, Кэти могла снова подняться в воздух, Драко снова мог стоять у шкафа, Гарри мог снова бежать с безоаром, Гермиона могла снова понимать слишком многое и не иметь ни одного чистого способа положить это на стол. — Это на мне, Поттер, — сказал Драко. Гарри не обернулся. — Я знаю. — Не уверен, что знаешь. Если всё свалить на Тёмного Лорда, отца, Снейпа, Метку, клетку, получится очередная ложь. Они построили клетку. Заклинания произносил я. Гарри повернулся медленно. — И что мне делать с этим? — Не знаю, — сказал Драко. — Я не настолько полезен. Гарри усмехнулся без радости. — Впервые за вечер верю каждому слову. Вода под террасой ударилась о камень, отошла, снова вернулась, и пауза между ними стала похожа на этот звук: больно, снова, ещё раз, без обещания, что берег когда-нибудь перестанет принимать удар. Гермиона провела пальцами по руке Драко. — Я обрабатывала раны, — сказала она тихо. — Снейп закрывал то, что я не могла закрыть быстро. Крови было слишком много. Вода смешивалась с ней на полу, и я помню, как злилась на себя за то, что часть меня всё равно думает не как целитель, а как человек, который боится потерять именно его. Гарри перестал держаться за перила. Шорох озера под террасой стал водой на полу туалета, ночной камень — холодной плиткой, пальцы Драко под её ладонью — ранами, которые тогда никак не хотели переставать кровоточить. — Я не знал, что оно сделает, — сказал Гарри. — Знаю, — ответил Драко. — Не говори так. — Как? — Так, будто ты меня не обвиняешь. Драко поднял голову. — Я и не обвиняю. Гарри посмотрел на него почти яростно. — А должен. — Поттер, если я начну распределять, кто и что должен был понимать на шестом курсе, мы встретим рассвет в очень утомительной компании. — Не уходи в язвительность. — Я не ухожу. Я стою в ней с рождения. Гермиона устало закрыла глаза. Гарри вдруг сел, как будто ноги перестали держать его злость. — Я видел кровь, — сказал он. — И всё равно тогда думал только: я не хотел. Я не знал. Я не хотел. Драко посмотрел на него поверх плеча Гермионы. — Ты не знал заклинание. — Это должно помочь? — Нет. Гарри почти усмехнулся. — Спасибо, блядь. — Пожалуйста. Озеро ответило им снизу, и никто из троих не нашёл в себе силы превратить это в прощение. Гарри больше не спросил, когда именно Гермиона назвала это любовью. Вопрос стоял у него на лице. Она видела его. Драко тоже. Но после Кэти, после Рона, после крови на плитке он, кажется, понял: точная дата ничего не спасёт. Не сделает прошлое чище. Не даст ему удобного места, откуда можно будет сказать, что до этого ещё можно понять, а после — уже нет. Гермиона сама сказала, потому что молчание вокруг этого места всегда было слишком тесным. — Я сказала Джинни после вечера у Слизнорта. Гарри закрыл глаза. — Она сказала "ну наконец-то", да? Гермиона невольно улыбнулась. — Почти слово в слово. — Конечно, — сказал Гарри тихо. И в этой короткой усмешке вдруг оказалась вся Джинни: рыжая, резкая, знающая больше, чем ей говорили, способная не лезть и всё равно держать рядом. Гарри сжал кружку обеими руками. Пожалуй, впервые за вечер он понял, что Джинни тоже жила в комнате, куда он не входил. — Я думал, тебе тогда было больно из-за Рона, — сказал он. Гермиона не отвела взгляд. — Мне и было. Он кивнул. — Просто ещё... — Да. Драко не сказал ничего, и Гермиона была благодарна ему за это. Рон не был шуткой, ошибкой или ступенькой. Он был настоящей болью, которая не растворялась в другой. В том году в ней слишком многое болело одновременно, и ни одна боль не имела права притворяться единственной. Озеро внизу ударилось о камень. Очень тихо. Гермиона услышала. — Перед башней я боялась, что если мы победим, я всё равно больше его не увижу, — сказала она. — Я просто делала всё быстрее. Жёстче. Точнее. Искала крестражи, держала палатку, держала тебя, держала себя, потому что если это закончится скорее, может быть, у нас ещё останется хоть что-то. Не обещание. Не счастливая развязка. Просто место, где он живой, и я могу узнать, куда его унесла победа. Гарри сидел с опущенной головой, и в его лице было слишком много леса. Палатки. Снега. Сломанной палочки. — Годрикова впадина, — сказал он. Гермиона не удивилась. Он сам пришёл туда. — Я спал? — спросил Гарри. — Да. — А ты чувствовала? Драко открыл глаза. Гермиона ощутила, как его дыхание остановилось. — Да, — сказала она. — Что? — спросил Драко. Она повернулась к нему. Не полностью, только головой, но этого хватило, чтобы он увидел её лицо. — Тебя. Сначала тьму под рёбрами. Потом боль. Она пыталась занять твоё место. Драко смотрел на неё, и вся холодность, вся взрослая выдержка, вся малфоевская способность держать лицо ушли из него так быстро, что Гарри, кажется, впервые увидел, насколько молодым он был тогда под всеми фамилиями и Метками. — Я каждый гребаный день жалею, что ты тогда чувствовала все это, — произнёс он. — Ты был жив, — сказала Гермиона. — Тогда это было всё, что я могла проверить. Гарри опустил голову. — Я был рядом. — Да. — Раненый. Без палочки. — Да. — Ты сидела рядом со мной, а там... Он не закончил. Гермиона посмотрела на него, и внутри снова поднялось то утро: Гарри, прикладывающий половинки палочки друг к другу, словно дерево могло понять просьбу; снег за стенами палатки; медальон в тканях; пустое место Рона; её горло, в котором всю ночь стоял чужой крик. — Твоя боль была передо мной, — сказала она. — Я могла дать тебе воду. Поправить одеяло. Положить палочку на ткань. Сидеть рядом, пока ты спишь и не спишь одновременно. А с ним я могла только держать внутри место, куда эта боль не должна была войти. Гарри сказал очень тихо: — Блядь. Никто не возразил. Он сидел, согнувшись, локти на коленях, пальцы в волосах, и уже не пытался выглядеть человеком, который справляется. — Я всё время думал, что в палатке нас было двое после ухода Рона. Гермиона закрыла глаза. Драко ответил за неё, голосом почти без воздуха, аккуратно касаясь ее изумруда на шее: — Вас было больше. Гарри кивнул. Слишком быстро. Слишком больно. — Да. Теперь понимаю. Долгое время было слышно только озеро. Гарри не задавал следующего вопроса, и именно из этого молчания поднялась Выручай-комната. Она пришла из его взгляда, из руки Драко на Гермионе, из того места, где Гарри сам когда-то видел пепельного феникса и не понял, чей крик несёт этот огонь. Гермиона почувствовала, как тело пытается уйти от памяти, спрятать то место, где огонь однажды стал голосом крестража без видения. Драко сразу понял. Его руки сомкнулись вокруг неё. — Не надо, — сказал он тихо. — Надо. — Не ему. — Это да. Гарри смотрел на них обоих, уже готовый остановиться, уже готовый сказать, что понял достаточно, но Гермиона не дала ему стать благородным раньше времени. — Когда всё уже почти дошло до конца, — сказала она, и голос предал её до слова, на вдохе, — я чуть не потеряла его в адском пламени. Драко притянул её к себе так, будто огонь снова прошёл между ними. — Ты меня не потеряла. Гермиона покачала головой. — Я видела, как оно закрывается. — Я здесь. — Я видела, что ты не успеешь. — Грейнджер. Он развернул её к себе настолько, насколько позволяли его руки и пиджак на её плечах, и сказал уже твёрже, почти зло: — Я здесь. Гермиона смотрела на него сквозь слёзы и пыталась поверить его телу: живое лицо, живые губы, живые руки, запах кожи, тепло ладони, пульс под её пальцами. Но Выручай-комната приходила жаром. Пыль. Клык василиска. Диадема. Крик крестража. Крэбб и Гойл, исчезающие в огне. Драко в центре, там, где огонь поднимался выше плеча, светлые волосы почти белые от жара, лицо, обращённое туда, где только что умерли двое людей из его старого мира, и в этом лице не было красивого прощения, только ужас человека, который снова не успел вытащить живых из смерти. Потом огонь закрывался вокруг него. — Я помню, — сказал Гарри. Гермиона подняла на него мокрые глаза. Он сидел совсем белый. — Тебя, — сказал он. — Огонь. Его. И тебя. Драко открыл глаза. — Я помню, как ты поднялась. Как появился феникс. Пепельный. Как огонь отступил. Я тогда думал только: выбраться, вынести тебя, не дать комнате нас сожрать. Я не понял... Он запнулся. Гермиона не помогла. — Я не понял, что ты спасала его. Драко опустил лицо к её волосам. Гарри провёл ладонью по лицу. — Чёрт. Я был там. Я всё это видел. — Комната была занята адским пламенем, Поттер, — тихо сказал Драко. — Не надо. Драко замолчал. — Я видел, как ты держал её потом. Видел её глаза. Видел, как ты ударил мою руку, когда я попытался привести её в чувство. Видел Нотта, Забини, Рона, тебя, всех нас вокруг неё. И всё равно не понял. Гермиона закрыла лицо рукой. Драко тут же накрыл её пальцы своими. Не убрал. Просто остался там. — Ты тогда должен был выжить, Гарри, — сказала она сквозь ладонь. — Да. Но потом я тоже не спросил. Эти слова оказались почти шёпотом. Гарри посмотрел на Драко. — Ты тогда знал, что она спасала именно тебя? Драко опустил взгляд на Гермиону. — Да. — Сразу? — Когда феникс открыл проход, он узнал, куда мне идти. Гарри тихо выругался. — А потом она упала. — Да. — И ты поймал её. Драко усмехнулся без радости. — Наполовину. — Достаточно, — сказала Гермиона. Он посмотрел на неё. — Никогда не было достаточно. Гарри откинулся в кресле, будто силы вышли из него разом. Несколько секунд он просто сидел, глядя на них. На пиджак. На её волосы. На руку Драко поверх её руки. На то, как она плачет, словно тело наконец получило разрешение помнить. — Я думал, та ночь была про диадему, огонь и то, что мы выбрались живыми, — сказал он. — Она и была про это, — ответила Гермиона. — Там было больше. Он сжал руки между коленями. — Ты спасла его. Потом мы все спасали тебя. И я всё равно не понял, что это была не случайность, не просто магический выброс, не очередное безумие войны. Драко тихо сказал: — Если тебя утешит, я тоже не сразу понял, что это было. Гарри посмотрел на него. — И что это было? Драко не ответил сразу. Его губы коснулись волос Гермионы. — Отказ. — От чего? Драко посмотрел не на Гарри, а в воду, где свет дома дрожал и распадался, сколько бы раз озеро ни собирало его обратно. — От мира, в котором она опоздала. Гермиона вздрогнула. Гарри увидел. И оставил вопрос при себе. Потом Гарри вдруг сказал: — Я кое-что не рассказывал. Гермиона убрала руку от лица. Драко поднял голову. — Когда я умер, — сказал Гарри. Гермиона резко выпрямилась. — Гарри. — Нет, дай мне сказать. Я не знаю, как это нормально произносить, потому что нормального способа нет. Я умер, попал на Кингс-Кросс, поговорил с Дамблдором и первым делом спросил про тебя. Гермиона смотрела на него так, будто он снова лежал в лесу, а она не могла добежать. Где-то внутри, в старом месте, поднялся тот самый ледяной ужас: опоздала. Он был живой, сидел напротив, говорил, дышал, держал кружку, но тело всё равно не поверило сразу. — Про меня? — Да. Он усмехнулся криво. — Я вообще, кажется, был мёртв минут пять, а уже продолжал лезть не в своё дело. Очень в моём стиле. Драко не улыбнулся. — Что он сказал? Гарри посмотрел на него. — Что она жива. Что её держат. И что она держится. Драко перестал дышать. Гермиона тоже. — Кто держит? — спросила она, хотя, кажется, уже знала. Гарри криво усмехнулся. — Ты. Нотт. Забини. Драко закрыл глаза. Гарри опустил взгляд на свои руки, словно снова видел белый вокзал, скамьи, пол, слишком чистый свет, Дамблдора напротив и себя, задающего вопросы, которые живой Гарри, может быть, постыдился бы произнести. — Слизеринцы, — сказал он. — Представляешь, какой пиздец должен был случиться, чтобы именно это меня успокоило? Гермиона издала звук между смешком и всхлипом. Драко не открыл глаз. — Это была разумная реакция. — Не начинай. — Я всего лишь отмечаю редкий случай, когда ты сделал логичный вывод. — Малфой, я был мёртв. Не пользуйся моей слабостью. — Поздно. Гарри почти улыбнулся, но улыбка тут же сломалась. Он снова был там, в белизне, где боль отсутствовала так страшно, что хотелось вернуть себе хотя бы разбитые колени; где под скамьёй шевелилось что-то маленькое, жалкое, искалеченное, и где мысль о Гермионе пришла к нему такой резкой болью, будто смерть тоже могла пропустить удар. — Я спросил его, любишь ли ты её. Драко открыл глаза. Гермиона тихо сказала: — Гарри... — Да, знаю. Мне уже объяснили на вокзале смерти, спасибо, было очень унизительно. Драко смотрел на него не мигая. — И что он сказал? Гарри сглотнул. — Что да. Что, возможно, ты любишь её грубее, страшнее и отчаяннее, чем мне хотелось бы для неё. Но да. Драко не ответил. Лицо его изменилось так, что Гермиона развернулась к нему сразу, забыв о Гарри, о ночи, о своём мокром лице. Она коснулась его щеки, и он накрыл её руку своей, почти судорожно, будто эти слова пришли из смерти и всё равно попали туда, где он все время запрещал себе ждать подтверждения. — Драко, — сказала она. Он коротко покачал головой. Сейчас слово могло сломать его сильнее молчания. Гарри увидел и отвёл взгляд первым. — Потом он сказал, что не вся твоя правда принадлежит мне, — сказал он уже Гермионе. Она закрыла глаза. — И я разозлился, — продолжил Гарри. — Конечно, разозлился. Потому что это ты. Потому что я привык, что если с тобой что-то происходит, я должен знать. Должен прийти. Должен сделать хоть что-то, даже если это что-то тупое, опасное и никому не помогает. — На удивление точное описание твоего метода, — сказал Драко тихо. Гарри посмотрел на него. — Заткнись, пока я не передумал быть взрослым. Драко послушно замолчал. Гарри снова посмотрел на Гермиону. — Он сказал, что любовь не даёт права на каждую закрытую дверь. Ну, он сказал красивее, конечно. Но смысл был этот. И хуже всего, что он был прав. Гермиона не смогла сразу ответить. В груди у неё что-то дрогнуло, не старое и не новое, а то, что всё это время стояло между ней и Гарри: любовь, настоящая, огромная, спасавшая их обоих столько раз, и рядом с ней — закрытые комнаты, куда даже Гарри не мог войти без приглашения. — Спасибо, — прошептала она. Гарри поморщился. — Не надо. Я пока не настолько благородный. Мне всё ещё больно. — Я знаю. — И я всё ещё зол. — Знаю. — И я всё ещё хочу спросить половину вещей, которые не должен. Драко поднял бровь. — Наконец-то честный прогресс. — Малфой. — Молчу. — Нет, не молчишь. — Исправляюсь. Гермиона вдруг рассмеялась. Смех вырвался неровно, почти болезненно, и Драко сразу прижал ладонь к её затылку, будто этот звук мог уронить её сильнее любой магии. Гарри сидел напротив, сам на краю смеха и слёз. Потом его лицо снова изменилось. Он поставил кружку на столик, хотя уже давно не пил. Пальцы остались на керамике ещё на секунду, будто рука не хотела отпускать последний простой предмет в этой ночи. — А потом я вернулся, — сказал он. Драко стал белым до губ. Гермиона замерла. — В лесу, — продолжил Гарри. — Все думали, что я мёртв. Волдеморт приказал проверить. Подошла твоя мать. Драко не дышал. Вода внизу шуршала у камня, дом за их спинами светился тёплыми окнами, где-то далеко ночная птица перекликнулась с другой, и всё это вдруг стало таким неприлично живым, что Гарри на секунду снова увидел лес: траву у щеки, грязь у губ, тяжесть тела, которое нельзя выдать вдохом, голос Волдеморта, слишком сухой после падения, и шаги Нарциссы Малфой, лёгкие, осторожные, ровные. — Она наклонилась, — сказал Гарри. — Проверить, дышу ли я. Положила руку мне на грудь. Холодная рука. Очень спокойная. Слишком спокойная. Драко смотрел на него, не моргая. — Она спросила, жив ли ты. Гермиона почувствовала, как рука Драко на её животе изменилась. Пальцы легли неловко, почти беспомощно, будто он на секунду забыл, как держать чужое тело уверенно. — Только это? — произнёс он. Гарри кивнул. — Только это. Драко не сразу вдохнул. — И ты сказал... — В замке. С Гермионой. Он закрыл глаза. Выдох у её волос был короткий, сломанный, совсем не похожий на Малфоя. Гермиона положила ладонь поверх его пальцев, удерживая их на себе, потому что они начали сползать вниз, теряя форму. — Мама, — сказал он так тихо, что это почти не стало словом. Гарри сидел неподвижно. Гермиона почувствовала это слово у себя под ладонью: короткий, почти детский выдох в её волосах. — Она ничего больше не спросила, — сказал Гарри. — Вообще ничего. Просто выпрямилась и сказала ему, что я мёртв. Драко опустил голову к волосам Гермионы. Некоторое время он только дышал. Неровно, глухо, так близко к её коже, что каждый его вдох проходил через неё. — Она поняла, — сказал Гарри. — Не всё. Достаточно. Драко коротко вдохнул у волос Гермионы. — Она всегда умела понимать достаточно, — сказал он так тихо, что слова почти растворились в её коже. Озеро под террасой шевелилось почти беззвучно. Некоторое время никто не говорил. Всё, что можно было добавить, стало бы слишком грубым рядом с этим тихим, сломанным дыханием у Гермионы в волосах. Гарри первым вернулся из этой тишины. Не полностью. Только настолько, чтобы снова поднять глаза. — Я всё время думал, что у вас там всё держится на фамилиях, страхе и выгоде, — сказал он. Драко не поднял головы. — Во многом так и было. — Да, — сказал Гарри. — Это как раз не помогает. Гермиона тихо выдохнула. Не смехом. Скорее усталостью. Гарри посмотрел на тёплый свет за окнами, на дом, где за стенами оставались чужие голоса, еда, сон, лаборатория, странная новая жизнь, к которой он за эти дни так и не успел привыкнуть. — А потом я вижу твою мать, — сказал он. — Слышу, что она сделала в лесу. Вижу Забини с Джинни. Гермиона подняла глаза. — Она с ним спорит так, будто ей весело, — сказал Гарри. — Правда весело. Не как с человеком, которого надо терпеть после войны из политической зрелости. Драко чуть заметно усмехнулся. — Забини будет невыносимо доволен этой характеристикой. — Вот именно, — сказал Гарри. — В этом вся проблема. Гермиона улыбнулась сквозь усталость. Гарри провёл ладонью по лицу. — И Нотт с Луной. Он смотрит на неё так, будто она говорит на языке, который он всю жизнь считал невозможным, а потом вдруг понял одно слово и теперь злится, что хочет понять остальные. Драко молчал. — Я привык, что Слизерин — это место, откуда исходит опасность, — сказал Гарри. — Видишь зелёный галстук — и уже знаешь, где стоять, кого ждать, откуда прилетит. Он посмотрел на руку Драко поверх пиджака Гермионы. — А теперь я смотрю и не понимаю. Потому что вы всё ещё опасные. Местами ужасно. Но вы живые. Не пустые. Не все. Не так, как я думал. Драко чуть опустил взгляд. — Восторга в голосе не слышу. — Его там и нет, — сказал Гарри. — Не наглей. Гермиона рассмеялась тихо, почти без сил, но смех прошёл по ней теплом. Гарри посмотрел на неё уже иначе. Не на пиджак. Не на руки Драко. На неё. — Я не знаю, как мне жить со всем, что я не видел, — сказал он. — Не сегодня. Может, не скоро. Гермиона ничего не ответила. Он сглотнул. — Но если рядом с ним ты можешь вот так сидеть и дышать... я рад. Она закрыла глаза. Драко почти незаметно сжал её пальцы. — Я счастлива, Гарри, — сказала Гермиона. Он поднял на неё глаза. Она помолчала и добавила тише: — Но главное даже не это. Мне спокойно. Кружка в руках Гарри тихо стукнула о его колено. После палатки. После Мэнора. После огня. После суда. После всех лет, когда Гермиона Грейнджер умела быть полезной, умной, нужной, незаменимой — и почти никогда просто живой. — Тогда я рад, — сказал Гарри. — Правда. Гермиона смотрела на него, и в горле у неё что-то дрогнуло. — Гарри... — Я всё ещё твой друг, — сказал он хрипло. — Я злюсь. Я многого не понимаю. Наверное, ещё буду спрашивать глупости, а ты будешь смотреть на меня так, будто я провалил экзамен, который сама же придумала. Она всхлипнула и улыбнулась одновременно. — Вероятно. — Но я никуда деваться не собираюсь, — сказал Гарри. — Просто... чтобы ты знала. Драко не пошевелился за её спиной, но Гермиона почувствовала, как его дыхание изменилось. Гарри отвёл глаза к озеру. — И спасибо, что взяла меня сюда. Правда. Мне здесь легче. Гермиона прижала пальцы к губам. Несколько секунд она не могла ответить. Драко посмотрел на Гарри поверх её волос. — Ты же понимаешь, Поттер, что это была не разовая акция. Гарри моргнул. — Что? — Серенитас, — сказал Драко. — Питание, сон, озеро, крайне сомнительные разговоры на террасе. Грейнджер редко ограничивается одним вмешательством, если обнаружила, что пациент подаёт признаки жизни. — Пациент? — переспросил Гарри. — В твоём случае это ещё вежливо. Гермиона рассмеялась сквозь слёзы. — Эй! Я думала просто пригласить его на следующие выходные. Драко чуть наклонил голову. — Именно это я и сказал. Хроническая форма вмешательства. Гарри смотрел на них несколько секунд, потом неожиданно улыбнулся. Устало. Неловко. Почти по-мальчишески. — На следующие выходные, значит? — Если ты захочешь, — сказала Гермиона. — И если переживёшь Забини за завтраком, — добавил Драко. — После Волдеморта? — Гарри фыркнул. — Думаю, попробую. — Самоуверенность, — сказал Драко. — Первый тревожный симптом. Гермиона снова рассмеялась, и в этот раз смех не сломал её, а прошёл через тело теплом. Драко опустил лицо к её волосам. Гарри откинулся в кресле, всё ещё улыбаясь краем рта, и больше не тянулся за вопросом. Озеро тихо ударилось о камень. Ночь не стала легче, но впервые за долгое время в ней оказалось место, куда можно было вернуться и никто из них не встал.