Наследники Пепла

Семейный переход выпустил их прямо на террасу, и Гермиона ещё какое-то время стояла внутри Хогвартса, хотя под ногами уже лежал нагретый солнцем камень Комо. В лицо ударил влажный воздух с озера, принёс запах воды, лимонных листьев и дерева, которое весь день собирало тепло под широким навесом. Внизу у причала плеснула волна, за оградой сада зашуршали ветви, белая занавеска возле распахнутых дверей поднялась и медленно опала. Плита под подошвой оставалась неподвижной. Никакая лестница не поворачивалась внутри её коленей, никакой коридор не проходил сквозь позвоночник, однако тело всё ещё ждало замок, будто Хогвартс мог опоздать на несколько ударов сердца и настигнуть её уже здесь. Гермиона сделала ещё один шаг, прислушалась к пустоте под рёбрами и качнулась. Драко вышел следом, успев обхватить её за талию. Его грудь ударилась ей в спину, ладонь легла поперёк живота, удерживая вес, который ноги внезапно отказались принимать, а Гермиона машинально схватилась за его предплечье и только потом заметила, что вцепилась так сильно, что ногти наверняка оставят следы даже через рубашку. — Не отпускай, — выдохнула она прежде, чем успела решить, хотела ли произнести это вслух. Рука на её животе стала крепче. Драко ничего не ответил, только прижался щекой к её виску и остался так, пока из перехода не вышел Тео с папками Снейпа под мышкой. Серебристый разрез в воздухе стянулся за его спиной; Тео обернулся, будто хотел проверить, не последовала ли за ними половина седьмого этажа, едва не задел локтем накрытые блюда на столе и тут же бросил записи рядом с кувшином. — Запястье, — потребовал он, уже вытаскивая диагностическую пластину. Гермиона попыталась выпрямиться. Мир не поплыл, однако мышцы бёдер дрогнули, и Драко снова принял на себя часть её веса. — Сначала дай мне встать. — Ты стоишь, — Тео приложил серебряную пластину поверх перчатки и нахмурился, когда линия рванулась вверх. — Просто Малфой почему-то участвует в процессе больше, чем обычно предусматривает анатомия. — Не мешай оборудованию, — пробормотал Драко ей в волосы. — Я человек. — Сегодня это приходится постоянно проверять. Она хотела огрызнуться, но Тео слишком резко втянул воздух. Серебряная линия задрожала возле третьего деления, потом начала медленно сползать вниз. Его большой палец прошёл вдоль шкалы, зацепился за край прибора; Гермиона увидела мелкую дрожь и поняла, что пластина подрагивала не только из-за её магии. — Ниже почти вдвое, — сказал он, заслоняя показания от солнца. — Либо расстояние ослабило соединение, либо семейный переход оборвал активную часть контура. Возможно, вилла сейчас удерживает твой собственный слой, хотя тогда следовало бы проверить показатели в северном крыле и возле воды. Ещё понадобится... Гермиона прикрыла глаза, пропуская его голос мимо себя, и осторожно потянулась туда, где всё утро чувствовала Хогвартс. Замок отступил далеко. Осталась холодная нить, тонкая, почти без веса, уходившая откуда-то из-под грудины через море, сушу и камень к Комнате, которая всё ещё помнила огонь. Нить больше не тянула её вслед за лестницами. Она просто существовала, и впервые Гермиона могла заметить рядом с ней собственное дыхание. — Она осталась, — сказала Гермиона. Ладонь Драко замерла у неё на животе. — Комната? — Очень далеко. Больше ничего. Тео поднял голову от пластины. Его губы уже приоткрылись для новой цепочки предположений, но из дверей на террасу донёсся голос: — Сначала еда. Норри стоял в проёме в светлом жилете, прижимая к груди стопку салфеток. Большие уши недовольно подрагивали, а в другой руке он держал деревянную ложку с такой решимостью, что Тео молча убрал диагностическую пластину подальше от края стола. — Нам нужно в Южную галерею, — начала Гермиона. Норри сошёл на террасу, окинул взглядом её ноги, руку Драко на талии, растрёпанные волосы Тео и папки покойного профессора, лежавшие возле хлебной корзины. — Мистер Элиан мёртв несколько столетий. Ещё двадцать минут не ухудшат его состояние. Тео отвернулся к озеру, но плечи всё равно дёрнулись. Драко засмеялся у её виска, хрипло и слишком близко, и Гермиона почувствовала этот звук всем телом. — Дело не в его здоровье. — Норри понимает. Мисс Гермиона сядет. Домовик уже отодвигал кресло. Гермиона посмотрела на расстояние между собой и столом, на тёплый камень, который пока не подвёл её ни разу, и сделала шаг. Колено снова дрогнуло. — Я могу сама. Норри встретил её взгляд с выражением почти оскорблённого терпения. — Норри видит. Драко довёл её до кресла, не скрывая, что поддерживает, и помог опуститься. Когда его руки исчезли с талии, тело ещё несколько мгновений помнило их давление; Гермиона прижала локти к бокам, будто могла удержать это ощущение внутри, и сразу разозлилась на себя за желание быть удержанной. Норри снял крышку с тарелки. Тёплый запах бульона, риса, зелени и бадьяна поднялся в воздух, коснулся пустого желудка и заставил его болезненно сжаться. Перед Драко появились рыба с картофелем и овощами, перед Тео — то же самое, только порция оказалась заметно больше и рядом лежали два яйца. Тео посмотрел на тарелку, потом на Норри. — Почему два? — Потому что утром мистер Теодор съел одно. — Этта отчитывается о каждом яйце? — Этта написала, что половина хлеба не является обедом, даже если мистер Теодор запивает её кофе с молоком. — Там было много молока. Норри придвинул тарелку ближе. — Теперь будет много яйца. Драко попытался разрезать рыбу и промахнулся ножом мимо края. Усталый смешок вырвался у него раньше, чем он успел спрятать лицо. Тео смерил его мрачным взглядом, взял вилку и ткнул ею в картофель так, будто именно он был виноват в предательстве Этты. Норри расправил салфетку на коленях Гермионы, поправил съехавший рукав кардигана и подал ей ложку. — Тёплая пища. Белок. Углеводы. Мисс Гермиона может возмущаться после тарелки. — Я не голодна. Норри не стал уговаривать. Остался рядом, сложив руки на груди. Драко перестал резать рыбу. Тео тоже положил вилку, хотя ещё секунду назад явно собирался съесть всё назло. Они ничего не сказали. Не напомнили про лестницу, флакон и дыхание, не принялись объяснять ей устройство собственного организма. Просто ждали, и в этом молчании оказалось столько плохо спрятанного страха, что Гермионе стало легче поднести ложку ко рту, чем продолжать на него смотреть. Бульон обжёг язык. Тепло прошло по горлу и опустилось в живот, который отозвался судорогой, словно пища была ещё одним воздействием, к которому нужно подготовиться. Пальцы дрогнули, ложка звякнула о край тарелки. Драко снова замер. — Не смотри. — Я смотрю на озеро. — У озера нет ложки. — У него сегодня значительно меньше проблем, чем у тебя. Она съела ещё. Потом отломила кусок хлеба, который Драко молча положил ей на край тарелки. Рис, соль, тепло, слабый вкус бадьяна постепенно вытесняли из тела каменную пыль Хогвартса. Плиты террасы держали её ноги, вилла окружала через свет, дерево, воду, сквозняк, нигде не проходя внутрь без спроса. Тео, решив, что Норри отвернулся, потянулся к диагностической пластине. Салфетка домовика накрыла прибор раньше его пальцев. — Я только посмотрю. — Мистер Теодор ест. — Я способен делать два дела одновременно. Норри взглянул на его дрожащую руку. — Норри видит. Драко фыркнул в тарелку. Гермиона тоже не удержалась, и смех вышел слабым, однако настоящий, с воздухом, который впервые не застрял на середине. К концу еды Тео перестал спорить с яйцами, Драко всё-таки доел большую часть рыбы, а Гермиона уже не проверяла связь с Хогвартсом после каждого вдоха. Она всё ещё чувствовала Комнату, но рядом с этой нитью помещались чашка в ладонях, солнце на щеке, голод, постепенно уступавший сытости, и собственное тело, которое пока не требовалось превращать ни во что другое. Норри собрал тарелки, оставил перед ней воду с мёдом и предупредил: — Если кто-нибудь из троих упадёт по дороге, Норри отправит спать всех. — Почему всех? — спросил Тео, у которого после еды стало достаточно сил для возмущения. Домовик посмотрел на его руки, потом на Драко, уже поднявшегося раньше Гермионы и державшего ладонь возле её локтя. — Потому что Норри не слепой. До Южной галереи они шли дольше обычного. Гермиона чувствовала их рядом, хотя никто не касался её без необходимости: Драко держался на полшага позади и дважды вскидывал руку, когда ступень оказывалась выше предыдущей; Тео шёл справа, прижимая папки к груди, и каждые несколько шагов смотрел на её лицо, будто боялся, что глаза снова почернеют между одной дверью и другой. Вилла открывалась перед ней постепенно. Створки начинали двигаться, когда Гермиона подходила достаточно близко, и сегодня она впервые заметила короткую паузу между собственным шагом и ответом дома. Семейная магия могла бы распахнуть весь путь заранее, но оставляла ей право остановиться у каждой двери. В Южной галерее пахло воском, озёрной прохладой и старыми книгами. Солнечные полосы лежали на полу между рамами; предки поворачивали головы вслед вошедшим, многие продолжали держать письма или бокалы, однако разговоры постепенно стихали, пока по залу не остался только звук их шагов. Элиан ждал у нарисованного окна. Без привычного бокала, без ленивой усмешки, которой обычно встречал чужие ошибки, он выглядел моложе и строже. Его внимание прошло по чужому кардигану на плечах Гермионы, задержалось на руках Тео, сжавших папки, скользнуло к Драко, который всё ещё шёл слишком близко, и вернулось к её лицу. — Ну и что ты опять сотворила, наследница? Раздражение подняло Гермиону из усталости быстрее любого состава. — Почему сразу я? Элиан перевёл глаза на Тео с записями, затем на Драко, уже отодвигавшего для неё кресло. — Нотт принёс архив, Малфой привёл тебя, а ты одна выглядишь так, будто снова решила проверить прочность собственного тела опытным путём. — Я дошла сама. — Сядь, пока это утверждение сохраняет хотя бы грамматическую точность. Тео кашлянул, пряча смешок. Гермиона бросила на него взгляд, который обычно останавливал целый гриффиндорский стол, но сегодня он только отвернулся и начал слишком тщательно выравнивать папки по краю длинного стола. Она села. Драко положил ладонь на спинку кресла, не касаясь волос, и остался рядом. — Начните с двери, — сказал Элиан. — Факты. Без выводов, которыми вы уже успели сделать произошедшее менее идиотским. — Это займёт время, — пробормотал Тео, открывая записи. — Судя по вашему виду, времени вы потратили достаточно. Тео начал говорить. Сначала быстро, цепляясь за точность: карта, отметка на седьмом этаже, стена, не желавшая открываться, слова Невилла, первая реакция Комнаты. Он один раз перепутал время, сам заметил, резко перелистнул страницу назад и оставил на полях размазанный след чернил. Пока речь шла об архитектуре, голос держался. При воспоминании о том, как Комната узнала пепельного феникса, Тео начал дёргать ногой под столом, и деревянная ножка ритмично ударилась о пол. Драко продолжил с того места, где у Тео закончились термины. Он рассказывал о глазах Гермионы, о пепельных линиях на шее, о том, как её тело перестало отвечать. На словах о лестнице голос сорвался в хрип, и он раздражённо откашлялся, словно горло предало его намеренно. Дальше были башня, последний серый флакон, пальцы Тео, которые не могли открыть футляр, и шесть ударов сердца без вдоха. Рука Драко на спинке кресла сжалась. Гермиона услышала слабый скрип дерева и коснулась его запястья, прежде чем успела подумать. Пальцы под её ладонью разжались. Когда пришла её очередь, говорить оказалось легче, чем слушать. Она описала четыре магических почерка, потребности, превращавшиеся в проходы, воду, кровати и убежища, холод диадемы, пожар, который так и не закончился для самой Комнаты. Слова возвращали событиям последовательность. Пока существовали причина, структура и реакция, Гермиона могла держать их перед собой, не позволяя снова пройти через тело. Элиан дослушал до конца, затем спросил: — Где находился внешний контур наблюдения? Тео перестал дёргать ногой. — Его не было. — Независимый якорь? — Мы не подготовили, — ответил Драко. — Кто остался за пределами структуры и контролировал состояние вошедших? Тишина стала такой плотной, что Гермиона услышала, как Тео перевернул лист и тут же вернул его обратно. Элиан посмотрел на неё. — Кто замкнул повреждённую магию через живое тело? Под перчаткой пепельные линии отозвались холодом. — Я. Тео сразу шагнул вперёд, налетел бедром на угол стола и выругался сквозь зубы. — Я должен был остановить вход. Дверь уже сопротивлялась, второго состава не было, внешнюю фиксацию мы даже не начали... — Должен был, — согласился Элиан. Тео, приготовившийся спорить за Гермиону, осёкся. — Малфой видел состояние наследницы ещё до того, как вы вошли. Драко опустил руку со спинки кресла. — Видел. — Лонгботтом знал Комнату лучше остальных и тоже решил, что понимание места заменяет защиту. Ошибка общая. Но когда повреждённой форме понадобилось что-то устойчивое, один человек снова оказался доступен целиком. Гермиона резко выпрямилась. — Я ничего ей не предлагала. — Тогда почему она получила всё? — Комната узнала феникса. — Узнала знакомый путь. Доступ открыла не её память. — Это произошло мгновенно. — Именно поэтому защиту устанавливают до того, как становится поздно. Гермиона открыла рот. В голове уже выстроились срочность, поведение двери, состояние замка, риск потерять Комнату окончательно. Элиан поднял палец, и этот жест разозлил её сильнее самих слов. — Первое правило работы с повреждённой пространственной магией? — Я знаю правила. — Тогда тебе не составит труда ответить. — Внешний контур. — Второе? — Независимое удержание, которое не зависит от состояния исследователя. — Третье? Слова застряли. Драко перестал дышать рядом с ней, Тео уронил перо, оно покатилось по столу и оставило чёрную линию на дереве. — Живой маг не должен становиться частью удерживаемой структуры, — произнесла Гермиона. Элиан ничего не сказал сразу. Гермиона выдерживала его взгляд, пока собственный ответ не начал казаться детским стишком, выученным ради оценки. — Ты знаешь каждое правило. — Разумеется. — Ты выучила слова. Усвоить правило означает остановиться, когда оно касается тебя. Гермиона вскинулась так резко, что колено ударилось о нижнюю перекладину кресла. Боль прошила ногу, и она всё равно попыталась подняться. — Я не могла оставить Комнату. Слабость тут же потянула вниз. Драко поймал её под локоть, Гермиона дёрнула руку, освобождаясь, и снова села, ненавидя кресло, тело и Элиана за то, что оба оказались правы. — Можно было выйти, — сказал он. — Подготовиться. Вернуться. — Мы не знали, сколько у нас времени. — И решили проверить это ценой твоего тела. — Я решила помочь! Последнее слово сорвалось громче, чем она хотела. Несколько портретов вздрогнули; пожилой мужчина в соседней раме поднял брови и получил от Элиана такой взгляд, что молча ушёл за нарисованную дверь. Драко снова положил руку на спинку кресла, уже не пытаясь скрыть, как сильно хочет вмешаться. Тео растирал бедро, которым ударился о стол, и смотрел на Гермиону с виноватой злостью, словно она лично заставила его войти в Комнату. Элиан перевёл внимание на них. — Сколько месяцев вы работаете над стабилизатором после Круциатуса? — С лета, — ответил Тео. — Ранние версии Снейпа и Гермионы старше. — Что вы умеете возвращать? Вопрос заставил Тео забыть о споре. Он потянул папку ближе, хотя прекрасно помнил перечень без записей. — Дыхание. Частичный контроль мышц. Снижение спазма. Проводимость магии. Возможность снова удержать палочку, если повреждение не... — Достаточно. Тео нахмурился. — Вы спросили. — Вы умеете вернуть функции. Что вы возвращаете человеку после этого? Пауза вышла неловкой. Драко перевёл взгляд на Тео, Тео — на Гермиону. Она почувствовала знакомое желание ответить первой, вытащить их всех из молчания, и уже открыла рот. Ничего не пришло. — Мы не даём телу распасться, — сказал Тео наконец, медленнее, чем обычно. — Остальное должно происходить после стабилизации. — Что именно? Он провёл испачканным в чернилах пальцем по нижней губе и оставил там тёмную полосу. — Для этого нужны наблюдения. — Вы наблюдаете всё лето. — Мы работаем с последствиями одного из самых тяжёлых проклятий, — резко бросил Драко. — Это не школьное зелье. — Именно поэтому меня интересует, почему трое талантливых молодых магов задают телу один и тот же вопрос: сколько ещё оно выдержит. Драко посмотрел на собственные ладони. Тонкие ожоги после летних варок уже побледнели, однако на одном пальце кожа всё ещё сходила узкой полосой. Элиан кивнул на Тео. — Этот работает, пока не различает собственную дрожь и реакцию на состав. Тео быстро убрал руки за спину. — Малфой остаётся у котла, когда пальцы уже мешают точности, потому что выйти раньше кажется ему слабостью. — Я никогда не говорил... — Ты ещё хуже, — перебил Элиан, снова обращаясь к Гермионе. — Ты входишь в разрушенную магию телом, потому что собственное тело всегда ближе любой лабораторной посуды. Гермиона почувствовала, как Драко рядом напрягся, а Тео открыл рот, готовый принять удар на себя. Она тоже хотела защитить их, сказать, сколько они сделали за лето, сколько раз именно Драко вовремя отставлял котёл, сколько Тео спал прямо на диване лаборатории, когда больше не мог держать глаза открытыми. Но даже эти воспоминания не помогали: Драко отставлял котёл после того, как пальцы начинали подводить, Тео засыпал там, где падал. Элиан смотрел на всех троих, и впервые в его жёсткости не было ни капли удовольствия. — Возможно, стабилизатор давно был бы закончен, если бы вы понимали форму как то, что можно потерять. Слова легли на стол между папками, размазанными чернилами и рукой Тео, которую он всё-таки вернул вперёд. — Вы умеете не дать человеку умереть, — продолжил Элиан, когда никто не ответил. — Дальше в ваших расчётах начинается пустое место. Вот его и ищите. — Где? — спросил Тео. — Локк подготовил северный стол в библиотеке. Записи о живых хранителях, случаях поглощения носителя семейной магией и старых исследованиях последствий проклятий. Готового ответа там нет. Тео поднял перо с пола, посмотрел на испачканные пальцы и зачем-то вытер их о собственные брюки. — Это утешает. — Должно. Иначе вы снова примете чужой ответ за понимание. Элиан перевёл взгляд на Гермиону. — Ты думала, наследство состоит из двух домов, архивов и необычной магии, которую можно освоить, если достаточно долго читать. — Я никогда так не думала. — Тогда почему у тебя сейчас такой вид, будто ты уже хочешь спросить, что лежит за закрытыми дверями? Гермиона почувствовала, как интерес действительно поднялся из усталости, быстрый и голодный. Драко тихо простонал рядом, уронив голову. — Невыносимо, — сказал он в сторону Тео. — Она едва не умерла и всё равно заинтересовалась дверью. — Я просто хочу понимать, что получила. — Для начала придётся дожить до понимания, милая. Ласковое слово прозвучало так, что Гермиона стиснула зубы. — Локк не допускает тебя к части архивов не потому, что ты недостаточно умна. В этом доме есть знания, из которых наследник должен уметь выйти собой. Твой феникс спас Малфоя. Та же магия едва не выжгла тебя вместе с огнём, а вчера Комната пошла по уже знакомому пути. Магия рода следует тому, что ты ей показываешь. — Я не показываю ей желание умереть. — Ты показываешь, что тобой можно заплатить. В галерее стало тихо. Драко больше не смотрел на Элиана; его взгляд оставался на Гермионе, тяжёлый, почти злой. Тео снова начал дёргать ногой, только теперь осторожнее, чтобы не задевать стол. Элиан указал им на двери. — В библиотеку. Локк уже разложил всё, что вам понадобится сегодня. Тео собрал папки, чуть не уронив верхнюю, поймал её животом и выругался себе под нос. Драко не двинулся. — Я останусь. — Нет. — Она едва сидит. — Она поела, активная связь с замком ослабла, дом держит защиту. Сейчас ей угрожает только разговор со мной. — Именно это мне и не нравится. Гермиона подняла глаза. Рука Драко лежала на спинке кресла возле её плеча, настолько близко, что она могла бы накрыть её своей, удержать, попросить не уходить. Он не говорил, что решит за неё. Просто ждал. Она знала, что, если он останется, будет легче. Можно будет спорить через него, смотреть на его лицо, когда Элиан попадёт слишком точно, защищать Драко, Тео, Комнату, кого угодно, пока собственная боль снова не исчезнет за чужой. — Иди, — сказала Гермиона. Драко нахмурился. — Ты уверена? — Нет. Всё равно иди. Его рот дёрнулся, будто это признание стало для него весомее уверенного приказа. Он убрал руку со спинки, наклонился и коснулся губами её виска. Гермиона закрыла глаза на этот короткий вдох, а когда открыла, он уже выпрямился. — Я в библиотеке. Тео ждал в дверях, прижимая папки к груди. Гермиона кивнула на пластину. — Забери. Сравни изменения после перехода. — Даже два яйца не дали мне права на выходной? — Не наглей. Он фыркнул и ушёл. Драко задержался на пороге лишь затем, чтобы ещё раз посмотреть на неё, но Гермиона не позвала. Створки закрылись, и звук шагов постепенно растворился в коридоре. Элиан следил за дверью. — Один из них правило уже усвоил. Гермиона стиснула пальцы. — Не начинай. — Он не хотел уходить. Ты попросила. Он ушёл. — Это не делает его безупречным. — Слава богу. Безупречные люди невыносимы даже на портретах. Гермиона невольно посмотрела на него. — Ты сейчас пошутил? — Не отвлекайся. Она фыркнула, поднялась из кресла и тут же пожалела об этом. Ноги налились тяжестью, но Гермиона упрямо дошла до окна и опёрлась ладонями о прохладный камень. — Не сравнивай его с Роном. — Тогда расскажи, что сказал Уизли. Плечи напряглись раньше, чем она успела ответить. — Дом сообщил? — Дом сообщил, что ты вернулась злой, со сбитым дыханием и защитой, которую держала так сильно, что дрожали окна на террасе. Слов он не слышал. — Это не относится к Комнате. — Я ещё не решил. — Ты всегда всё решаешь за всех? — Наследственное. Повтори точно. Гермиона посмотрела на озеро. Можно было сказать, что Рон сорвался, что снова говорил о Драко, что фраза была глупой и пошлой. Элиан ждал, и ей пришлось произнести: — Он сказал: "Тебе, видимо, теперь нравится, когда на тебе чужие мужские руки". Слова прозвучали в солнечной галерее ещё мельче, чем в коридоре Хогвартса, однако тело узнало их сразу. Живот стянулся, плечи поднялись, ладони сильнее прижались к камню. Гермиона почувствовала металлический привкус под языком и разозлилась на собственную плоть за то, что та выдала всё раньше лица. — После этого он ушёл? — спросил Элиан. — Да. — Почему тогда ты всё ещё отвечаешь ему всем телом? Гермиона оттолкнулась от окна. — Я пытаюсь понять, почему он так говорит. — Ты ищешь причину, которая сделает его выбор менее намеренным. — Ему больно. — Возможно. — Он потерял Фреда. Имя повисло между ними. Гермиона увидела два рыжих затылка за прилавком, одинаковые ухмылки, пустое место возле Джорджа, которое после войны всегда замечалось раньше самого Джорджа. Элиан не стал спорить сразу. — Джинни потеряла того же брата. — Люди скорбят по-разному. — Конечно. Ответ прозвучал неожиданно просто, и Гермиона обернулась. — В её комнате до сих пор стоит коробка, которую она привезла в первый день на вилле. Норри пытался передвинуть её во время уборки, и Джинни едва не прокляла его метлой. Гермиона помнила. В ту ночь в комнате было темно, она пришла проверить, спит ли Джинни после кошмара, и наступила пяткой на край открытой крышки. Джинни вскочила с пола и заорала так, что проснулся Блейз в соседнем крыле. Потом увидела, кто перед ней, осела обратно и стала собирать рассыпавшиеся колдографии дрожащими руками. Гермиона опустилась рядом. На одной фотографии Фред строил рожи, на другой обнимал Джорджа за шею, ещё на одной показывал неприличный жест человеку за камерой. Красный шарф пах уже только деревом коробки и лавандой из шкафа. Они тогда плакали вдвоём, сидя на полу среди фотографий, а утром Джинни закрыла крышку и пошла завтракать так, словно ночью не разбилась на части. — Она до сих пор открывает её, — сказал Элиан. — Иногда плачет. Иногда сидит рядом и ничего не трогает. Потом закрывает и выходит. — Джинни сильнее Рона. — Возможно. Но она узнала о Малфое ещё на пятом курсе и не отвернулась от тебя. После смерти Фреда не сделала его фамилию лицом всей войны. Не потребовала вернуть ей прежнюю Гермиону, потому что новая оказалась сложнее. Гермиона вспомнила Джинни на краю кровати, её пальцы вокруг пепельного запястья, слишком бодрое замечание о том, что серые пряди ей идут. За бодростью тогда прятался страх, и всё же Джинни не отпустила руку. — Она тоже не справлялась, — продолжил Элиан. — Ты видела. Но не заставила тебя платить за то, что сама продолжала жить. — Я пытаюсь понять Рона. Элиан посмотрел на её поднятые плечи, на пальцы, впившиеся в край рукава, и не ответил сразу. — Он уже ушёл. Ты всё ещё носишь его голос. — Это всего лишь слова. — Всего лишь? Гермиона раздражённо выдохнула. — Я переживала вещи хуже. — И поэтому всё, что слабее проклятия, не считается? — Я не это сказала. — Ты именно так живёшь. Она развернулась к нему. — Нельзя сравнивать фразу в коридоре с Круциатусом. — Зачем сравнивать? Вопрос остановил её. Элиан смотрел не на лицо, а на то, как рука Гермионы прижималась к животу. — Боль уже произошла. Твоё тело не потребовало доказательств, прежде чем сжаться. Тебе не нужно дождаться проклятия, крови или магического следа, чтобы получить право закрыть дверь. Гермиона хотела ответить, но воздух застрял. Она снова услышала слова Рона и одновременно почувствовала, как сама пытается уменьшить их, сделать почти смешными, потому что смешное не даёт права отойти от друга, с которым прошла войну. — Он потерял брата, — повторила она, уже злясь на собственный голос. Элиан посмотрел на неё прямо. — А ты потеряла родителей. Чашка с водой, которую Гермиона всё это время держала в руке, выскользнула. Она ударилась о ковёр, не разбилась, покатилась к ножке кресла, а вода тёмным пятном штанам. Гермиона машинально достала палочку. — Оставь. — Я только высушу. — Оставь хоть что-нибудь испорченным на пять минут. Она замерла с палочкой над мокрой тканью. Вода впитывалась медленно, холодила колени, и от невозможности немедленно исправить пятно стало почти тошно. — Они живы, — сказала Гермиона. — В жизни, где тебя нет. — Я спасла их. — Да. — Другого способа не было. — Возможно. Она вскинула голову, ожидая обвинения, однако Элиан не дал его. Он уже говорил с ней об этом в Лондоне, когда Гермиона принесла схемы наложенного заклинания и спросила, можно ли возвращать память слоями. Элиан тогда заставил её показать каждую изменённую связь, каждую придуманную деталь новой жизни, и объяснил, что она стёрла слишком много. Дочь была вырезана из всей ткани прошлого, а поверх пустоты выросли другие имена, привычки, воспоминания. Попытка вернуть Гермиону могла повредить сознание обоих, смешать две жизни и оставить от них обломки. Она всё равно продолжала думать словом "пока". — Ты знаешь, что мы не можем вернуть их безопасно, — сказал Элиан. — Знаю. — И всё ещё каждый раз говоришь "они живы", будто это отменяет всё остальное. Палочка дрогнула в пальцах. Гермиона увидела мать, подписывающую новое имя внизу незнакомого документа. Отца, стоящего возле дома, который она выбрала для них. Семейные фотографии, которых никогда не существовало, и настоящие, где посередине раньше стояла девочка, удалённая вместе со всеми воспоминаниями о ней. У Джинни была коробка. У Гермионы не осталось даже фотографии, которую её родители могли бы узнать. — Уизли потерял брата, — тихо сказал Элиан. — Ты потеряла родителей. Поттер потерял почти всех. Я не взвешиваю ваши раны. Я пытаюсь понять, почему только боль Рона, по-твоему, должна оплачиваться тобой. — Я не хочу бросать его. — Ты уже однажды стёрла себя, чтобы спасти тех, кого любила. Гермиона закрыла глаза. Родители под чужими именами. Рон в коридоре. Комната под кожей. Драко в огне. — Это было необходимо. — Тогда — возможно. — Тебе легко говорить, — выпалила она, прежде чем успела остановиться. — Ты уже умер. Тишина изменилась. Элиан отступил от края портрета так резко, будто она ударила его рукой. Нарисованная ладонь соскользнула с подоконника. Он отвернулся к окну внутри своей рамы, и Гермиона сразу пожалела о сказанном, но гордость, боль и страх смешались слишком плотно, чтобы извинение прошло через горло. — Да, — произнёс он спустя время. Голос больше не был ровным. Он снял очки, которые надевал только для чтения, хотя книга сегодня так и не появилась в его руках, и провёл пальцами по переносице. В этом движении впервые проступил живой человек, уставший, раздражённый и совершенно бессильный выйти из собственной рамы. — Умер, — повторил он. — И мне не нравится смотреть, как ты торопишься следом. Гермиона отвернулась. — Я не тороплюсь. — Ты просто каждый раз выбираешь путь короче. Она вернулась к креслу, потому что ноги больше не держали, и села прямо на мокрый подол. Холодная ткань прилипла к коже. Палочка всё ещё была в руке, но Гермиона не высушила воду. — Ненавижу тебя, — пробормотала она. — Это переживу. — Ты уже всё пережил. Элиан коротко закрыл глаза. У Гермионы вырвался странный звук, наполовину смех, наполовину всхлип, и она сердито вытерла лицо рукавом, хотя слёз ещё почти не было. — Я умею останавливаться. Элиан посмотрел на неё устало, без прежней безупречности. — Вчера ты перестала дышать. — Я не могла знать, что так будет. — Остановиться следовало раньше той минуты, когда всё стало зависеть от прогноза. — Комната нуждалась в нас. — Ты всегда находишь кого-то, кому нужнее. — И что мне делать? Смотреть? — Найти способ помочь, после которого тебя не приходится вытаскивать обратно. Гермиона сжала палочку в кулаке. — Я не планировала умирать. Элиан не ответил сразу. Где-то в глубине виллы хлопнула дверь, на озере крикнула птица, и звуки показались слишком обычными для того, что происходило внутри неё. — Ты никогда не планируешь, — сказал он. — Ты оставляешь друзьям задачу успеть. Первая слеза прошла по щеке. Гермиона смахнула её зло, почти ударив себя ладонью. — Они не обязаны меня спасать. Голос сломался. — Тогда перестань оставлять им только эту работу. Вторая слеза упала на мокрый подол. Гермиона отвернулась, попыталась вдохнуть и вместо вдоха всхлипнула, громко, некрасиво, как ребёнок. Стыд вспыхнул жаром до корней волос. — Мерлин, — выдавила она, закрывая лицо. — Как же я тебя ненавижу. Элиан не ответил. Перед глазами возник Драко, считающий пульс четыре часа и семнадцать минут, Тео с последним флаконом, который не открывался дрожащими пальцами, Невилл, державший карту обеими руками, Гарри в башне, не понимавший, почему его не позвали. — Однажды они не успеют, — тихо сказал Элиан. — Хватит. — Хорошо. Он действительно остановился. Ни последнего вывода, ни требования признать правоту. Элиан отошёл в глубину портрета и сел на край нарисованного стола, оставив между ними расстояние. Соседние предки один за другим исчезали из рам; кто-то уходил с книгой, старая женщина закрыла за собой дверь, мужчина с тростью поспешно отвернулся к окну. Гермиона плакала в ладони, тяжело, с заложенным носом, сбитым дыханием и злостью на каждую новую слезу. Плечи дрожали, живот сводило, мокрая юбка холодила ноги. Она несколько раз пыталась выпрямиться, произнести что-нибудь разумное и каждый раз снова сгибалась, потому что внутри больше ничего не держалось ровно. Дом не стал гладить её магией и не согрел ткань. Только затих вокруг. Кресло принимало вес, пол не двигался, окна оставались окнами. Когда Гермиона наконец убрала руки от лица, пальцы были мокрыми, нос покраснел, а веки жгло так, будто она не спала неделю. — Я не хочу, чтобы они жили с тем, что не успели, — произнесла она сипло. Элиан сидел всё там же. — Тогда тебе придётся учитывать себя раньше. — Я не знаю как. — Знаю. Она подняла на него глаза. — Ты ничего не скажешь? — Ты впервые призналась, что не знаешь. Я не собираюсь портить момент лекцией. Гермиона снова всхлипнула и неожиданно рассмеялась. Смех тут же сорвался в плач, и она выругалась, вытирая нос краем рукава. — Это ужасно унизительно. — В этой семье бывали сцены хуже. — Я не хочу знать. — Наконец разумное решение. Они помолчали. Гермиона смотрела на палочку в своей руке, на тёмное пятно воды, которое уже почти перестало расползаться, и впервые за долгие минуты не пыталась ничего исправить. — Что мне делать сегодня? — спросила она. Элиан вернул очки на лицо, хотя читать по-прежнему было нечего. — Норри тебя накормит. Потом ты поспишь. Нотт и Малфой прочитают то, что подготовил Локк, и расскажут, когда проснёшься. — Великое наследие Дагворт-Грейнджеров начинается с дневного сна? — Твоё обучение, судя по всему, придётся начинать именно там. — А стабилизатор? — Вернёшься к нему. Гермиона ждала продолжения. Элиан только посмотрел на её мокрый подол, пепельную руку и палочку, которой она так и не воспользовалась. — В следующий раз начните не с вопроса, сколько ещё человек выдержит. Этого оказалось достаточно. В библиотеке Тео уже третий раз читал один и тот же абзац, хотя книга лежала перед ним вверх ногами. Он заметил это только тогда, когда Драко, ходивший между столом и дверью, остановился и молча перевернул том. — Я проверял твою внимательность, — сказал Тео. — Ты испачкал чернилами губу. Тео провёл ладонью по лицу и размазал пятно до подбородка. — Отлично. Драко снова пошёл к двери. Остановился у ручки, постоял, вернулся к столу, сел, тут же поднялся и начал мять угол страницы. — Прекрати, — сказал Тео. — Что именно? — Всё. — Она там одна с мёртвым родственником. — Он в раме. — Это не делает ситуацию лучше. Тео дёрнул ногой под столом, ударился коленом и скривился. — Если она уничтожит портрет, это хотя бы даст нам материал для отдельного исследования. — Тео. — Я волнуюсь, Малфой. У меня это выглядит отвратительно. Драко сжал страницу сильнее, потом увидел залом и принялся разглаживать его ладонью, будто испорченная бумага стала последней каплей. По вилле прошла перемена. Дерево шкафа тихо отозвалось, свет возле окон стал теплее, а диагностическая пластина на столе перестала дрожать. Серебряная линия опустилась ниже и удержалась ровно. Оба посмотрели на неё. Драко оказался у двери раньше, чем Тео успел выпрямиться. Ладонь легла на ручку. Створка была свободна; дом его не удерживал. Гермиона сама попросила уйти. Он прикрыл глаза, выругался себе под нос и вернулся к столу. Тео проводил его взглядом. — Один всё-таки усвоил правило. — Замолчи. — Она плачет, да? Драко сел, но не открыл книгу. — Да. Тео перестал дёргать ногой. — И мы сидим здесь. — Потому что она попросила. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, одинаково недовольные этим правильным ответом. Потом Тео подтянул к себе книгу, снова перевернул её вверх ногами, выругался и поправил. — Полагаю, ей наконец вправляют мозги. Драко закрыл лицо ладонями. — Надеюсь, не слишком сильно. Когда они вернулись в Южную галерею, Гермиона сидела у окна с новой чашкой воды в обеих руках. Мокрые штаны Норри уже высушил, несмотря на её слабую попытку возразить, но лицо оставалось красным, волосы прилипли к влажным щекам, одна перчатка лежала на столе рядом с опрокинутой чашкой. Драко увидел её и остановился так резко, что Тео врезался ему в спину. — Предупреждать надо, — проворчал Тео, выглядывая из-за плеча. Драко не ответил. Его взгляд поднялся к Элиану. — Он тебя довёл? Гермиона могла бы сказать, что просто устала, что разговор оказался неприятным, что глаза слезились от света. Ни одно объяснение не появилось. — Да. — Мне снять его со стены? Она рассмеялась, мокро и хрипло, сразу прикрыв рот ладонью, потому что смех всё ещё угрожал превратиться в плач. — Нет. Драко опустился перед креслом на корточки. Рука легла на край подлокотника, не на неё, и осталась там, пока Гермиона сама не протянула пальцы и не коснулась его запястья. — Он был прав? — спросил Драко. Она посмотрела на Элиана. Тот уже открыл книгу и демонстративно читал, держа её немного выше обычного. — К сожалению. Тео подошёл к столу с папками и книгами, положил сверху диагностическую пластину. — Мы нашли несколько записей. Там есть странное различие между сохранением функций и... Гермиона потянулась к верхней книге. Драко открыл рот. Она бросила на него взгляд. — Только попробуй. Он закрыл рот, но брови поднял так высоко, что Гермиона почти снова рассмеялась. Пальцы зависли над кожаной обложкой. Книга пахла пылью, чернилами и тем знанием, ради которого она в другой день забыла бы про еду, сон и собственное имя. Гермиона убрала руку. — Расскажешь после того, как я посплю. Тео уставился на неё. Потом на Драко. Снова на Гермиону. — Ты точно Гермиона? — Нет, Нотт. Меня подменили на террасе. Дай уйти, пока действие Оборотного не закончилось. Драко засмеялся первым, уронив лоб ей на колено. Тео тоже не выдержал, хотя смеялся, закрыв лицо испачканной чернилами рукой. Гермиона чувствовала, как под смехом всё ещё болит горло, как тянет грудь после плача, как слабость никуда не исчезла, и всё же эта боль помещалась рядом с ними, не занимая весь воздух. Норри появился в дверях так быстро, будто подслушивал, прижав ухо к стене. — Норри проводит мисс Гермиону спать. — Я сам, — сказал Драко, поднимаясь. Домовик оглядел его помятую рубашку, серое лицо и руки, которые всё ещё слегка дрожали. — Мистер Драко сначала доест рыбу. — Она остыла. — Норри умеет греть. Тео быстро отвёл глаза. — Даже не начинай, — предупредил Драко. — Я ничего не сказал. — У тебя лицо сказало. — У меня на лице чернила. — И самодовольство. Гермиона поднялась, вложив ладонь в руку Драко. Он помог ей найти равновесие и сразу ослабил пальцы, позволяя идти самой. Тео собрал книги, но не открыл ни одной. Элиан продолжал читать, не поднимая головы. У двери Гермиона остановилась. На столе оставалась перчатка. Рядом лежали записи, которые ещё утром она не выпустила бы из поля зрения, и чашка, упавшая на пол во время разговора о родителях. Гермиона посмотрела на них, затем на открытый коридор и пошла дальше. Норри закрыл двери Южной галереи. Мягкий щелчок створок догнал её уже на лестнице, но Гермиона не обернулась.