Ma belle

Путь на юг занял долгие почти две недели. Они ночевали в придорожных трактирах, когда хватало денег, или прямо под открытым небом, когда не хватало. Ноябрь выдался на удивление сухим, и Мари даже начала привыкать к холоду, который уже не казался таким пронизывающим, как в сыром Санлисе. Дороги были пустынны — крестьяне боялись выходить из домов, потому что по стране бродили слухи о голоде и бунтах. В каждом городке, который они проезжали, Мари видела одно и то же: пустые рынки, злые лица, толпы у церквей, где священники призывали к терпению, но их голоса тонули в ропоте. Терпение заканчивалось. Где-то уже жгли поместья, где-то грабили обозы с зерном, где-то вешали сборщиков налогов. Франция бурлила, как котёл на медленном огне, и воздух был наполнен запахом дыма и грядущей бури. — Здесь опасно, — сказал Жан-Пьер, когда они проезжали мимо деревни, где на площади стояла виселица с ещё свежим телом, и вороны кружили над ней, предвкушая пир. — Крестьяне начали вешать дворян. Нам нужно уехать дальше, в горы. Там нас никто не найдёт. Они свернули с большой дороги и углубились в холмы, где воздух был чище, а люди — беднее и потому менее агрессивны. К концу ноября они добрались до небольшого городка в предгорьях Альп. Местные жители говорили на странном наречии, которое Мари с трудом понимала, но они были дружелюбны к чужакам — у них не было ни дворян, ни богатых поместий, ни причин ненавидеть пришлых. Только горы, снег и тишина. Они сняли комнату у старой вдовы Мадлен, которая сдавала жильё путникам. Комната была маленькой, с одним окном, выходящим на заснеженный горный склон, где паслись овцы, и с печью, которая топилась дровами, пахнущими смолой. По вечерам Мари разводила огонь и они с Жан-Пьером сидели рядом, глядя на пламя и разговаривая о будущем — о том, как всё будет хорошо, как они найдут своё место в этом мире, как забудут о страхе. — Здесь можно остаться, — сказал Жан-Пьер, когда они устроились на второй день. — Я нашёл работу у местного кузнеца. Он старый, ему нужны помощники. Платит немного, но даёт еду и кров. А ты... — он взял её за руку, и его пальцы были тёплыми, грубыми, надёжными. — Ты можешь не работать. Я буду зарабатывать на нас двоих. — Я хочу работать, — возразила Мари. — Я не привыкла сидеть сложа руки. И потом, я не хочу, чтобы ты работал за двоих. Мы — команда. — Тогда будешь помогать Мадлен. Она говорила, что ей нужна помощница по хозяйству. А ещё она обещала научить тебя печь тот хлеб, который она продаёт на рынке. Говорят, он самый вкусный в округе. Мари улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что Жан-Пьер на мгновение замер, а потом наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо, но в этом поцелуе было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. Впервые за долгое время она чувствовала что-то похожее на покой. Здесь, в горах, кредиторы не могли их найти. Граф не мог до них добраться. Они были как птицы, улетевшие на юг и забывшие о зиме. Но Мари знала, что зима не забывает о них. Первые недели в городке прошли как во сне. Мари просыпалась по утрам от звуков колоколов местной церкви, помогала Мадлен с уборкой и готовкой, училась печь хлеб и доить коз. А вечерами встречала Жан-Пьера, когда он возвращался с работы, уставший, пропахший дымом и железом, но довольный. Они выходили на холм за городом, садились на сухую траву, и он рассказывал ей о кузнице, о лошадях, которых ковал, о соседях, которые заходили поболтать. Она слушала его голос, смотрела на закат, который окрашивал снежные вершины в розовый и золотой, и думала, что, возможно, это и есть счастье. То самое, о котором она читала в книгах, которые отец приносил ей в детстве, когда ещё был жив и когда мир был простым. Однажды вечером, когда они сидели на холме и смотрели, как солнце медленно уходит за горизонт, Жан-Пьер повернулся к ней. В его глазах был тот свет, который она видела только в самые тёплые моменты, и который заставлял её сердце биться быстрее. — Мари, — сказал он, и голос его был тихим, почти робким, как у мальчика, который боится признаться в чём-то важном. — Я хочу, чтобы ты знала. Если мы когда-нибудь вернёмся в Париж или в Санлис, или куда-то ещё, я буду с тобой. Что бы ни случилось. Даже если весь мир будет против нас. — Я знаю, — ответила она, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я тоже буду с тобой. Всегда. Он повернулся к ней и поцеловал — уже не легко, а глубоко, со всей страстью и нежностью, которые копились в нём все эти месяцы. Его руки обвили её талию, притягивая ближе, и она почувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её, как их дыхание становится одним целым. В этом поцелуе было обещание — обещание того, что они выживут, что они справятся, что они будут вместе до самого конца. — Ma belle, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь. Ты — всё. Ты — мой свет в этом мире. — Ты тоже, — ответила она, касаясь его лица пальцами, проводя по линии шрама на лбу, который она так любила. — Ты спас меня. Ты дал мне надежду. — А ты дала мне смысл, — сказал он. — До тебя я просто существовал. Работал, ел, спал. А с тобой я живу. По-настоящему. Они сидели на холме, обнявшись, и смотрели, как звёзды зажигаются на небе одна за другой, как в долине зажигаются огни в домах, как мир вокруг них становится спокойным и безопасным. И в этот момент Мари наконец поверила, что они смогут остаться здесь навсегда. Но даже в самые счастливые мгновения у неё было чувство, что за их спинами кто-то наблюдает. Иногда она просыпалась ночью от того, что ей казалось — она слышит шаги на лестнице. Но это была всего лишь Мадлен, которая вставала по нужде или шла проверить, не замёрзли ли куры в сарае. Иногда она видела подозрительные незнакомые лица на улице, но они оказывались просто прохожими, торговцами или путниками, направлявшимися в горы. Паранойя — вот что осталось от её прошлой жизни. Она не могла избавиться от неё, как не могла избавиться от тени, которая всегда следовала за ней. В середине декабря в городок приехал торговец с новостями из Парижа. Он собрал толпу на площади и кричал так громко, что Мари слышала его даже из своей комнаты, когда помогала Мадлен развешивать бельё. — Дворянство отменено! — вопил он, стоя на телеге и размахивая газетой. — Генеральные штаты объявили, что больше нет сословий! Все люди равны! Никаких титулов, никаких привилегий! Король больше не король! Мари выбежала на улицу, чтобы услышать своими ушами. Толпа бурлила. Кто-то радовался, кто-то плакал, кто-то кричал, что это конец света, а кто-то — что это начало новой эры. Женщины обнимались, мужчины пожимали друг другу руки, и в воздухе витал запах надежды, который был слаще любого вина. — Что это значит? — спросила она у Мадлен, которая стояла рядом, прижимая руки к груди. — Это значит, — ответила старуха, и глаза её блестели от слёз, — что дворяне больше не правят. Что наш король — такой же человек, как мы. Что мир меняется, Мари. Настоящие перемены пришли. Мари смотрела на толпу и чувствовала странное облегчение. Граф де Монтревель больше не был графом. Он был просто Шарлем-Филиппом, человеком без титула, без власти, без влияния. Значит, она была в безопасности. Или, по крайней мере, она хотела в это верить. Когда она вернулась в комнату, Жан-Пьер уже ждал её. Он стоял у окна, глядя на заснеженные вершины, и в его лице было что-то напряжённое, тревожное. — Ты слышала? — спросил он, не оборачиваясь. — Слышала, — ответила Мари, подходя к нему и кладя руку ему на плечо. — Это хорошие новости. Дворян больше нет. Граф — никто. Он не сможет нас найти. — Он сможет, — сказал Жан-Пьер, и голос его был глухим. — У него есть деньги. Деньгам не нужны титулы. Он может нанять людей, которые найдут нас, где бы мы ни были. Титулы исчезают, но власть денег остаётся. Мари замерла. Она не хотела думать об этом, не хотела признавать, что он прав. Но она знала, что Жан-Пьер всегда смотрит на мир трезво, без розовых очков. Это было одной из причин, почему она любила его — он не давал ей терять связь с реальностью. — Тогда мы уедем ещё дальше, — сказала она. — В Италию, как ты говорил. Или в Швейцарию. Туда, где его деньги не достанут нас. — Мы уедем, — сказал он, поворачиваясь к ней и беря её за руки. — Мы уедем, как только снег растает. А пока... пока мы будем жить. Здесь. Сейчас. И не думать о завтра. Он обнял её, и она прижалась к нему, чувствуя, как его тепло согревает её изнутри, как его руки обвивают её талию, как его дыхание касается её волос. Она закрыла глаза и попыталась запомнить этот момент — тишину, покой, тепло его тела, запах дыма и железа, который всегда оставался на его одежде. — Я боюсь, — прошептала она в его грудь. — Я боюсь, что это всё — сон. Что я проснусь и снова окажусь в той каморке в Санлисе, с соломой и страхом. — Это не сон, — сказал он, приподнимая её лицо за подбородок и глядя в глаза. — Это реальность. Мы здесь. Мы вместе. И я не позволю никому забрать тебя у меня. Даже если мне придётся убить его собственными руками. Мари знала, что он говорит серьёзно. И это пугало её больше, чем всё остальное. Потому что она знала: если граф найдёт их, Жан-Пьер не остановится. И если он попытается защитить её, он погибнет. Она провела пальцами по его щеке, по линии челюсти, по губам, чувствуя, как его дыхание участилось под её прикосновениями. — Я люблю тебя, — сказала она, и слова вырвались сами собой, как будто жили в ней всю жизнь и просто ждали момента, чтобы быть произнесёнными. — Я люблю тебя, Жан-Пьер. Больше, чем жизнь. Больше, чем свободу. Больше, чем всё на свете. Он смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы — слёзы радости, боли, надежды. Он прижал её к себе так крепко, что она почти не могла дышать, и прошептал в её волосы: — Я тоже люблю тебя, ma belle. Я люблю тебя с того самого дня, как увидел тебя впервые — стоящую у колодца, с серыми глазами, которые смотрели на мир с вызовом. Ты была самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. И ты останешься ею для меня навсегда. Мари подняла на него глаза, и в её взгляде было столько тепла, что у него перехватило дыхание. Она провела пальцами по его щеке, по линии челюсти, по губам, и он почувствовал, как его сердце забилось быстрее под её прикосновением. — Жан-Пьер, — прошептала она, и в её голосе звучала такая нежность, что он забыл обо всём на свете. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Я хочу, чтобы этот момент остался с нами навсегда. Он смотрел на неё, и в его глазах был вопрос — нежность, смешанная с осторожностью. Он боялся сделать больно, боялся спугнуть, боялся, что она пожалеет. — Ты уверена? — спросил он, касаясь её лица ладонью. — Мы можем подождать. Мы можем не спешить. — Я ждала всю жизнь, — ответила она, и её улыбка была такой светлой, что у него защемило сердце. — Я не хочу ждать больше ни минуты. Он наклонился и поцеловал её, и в этом поцелуе было всё — любовь, благодарность, страх, надежда, обещание, которое они давали друг другу на всю жизнь. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе, и она почувствовала, как его пальцы касаются её волос, освобождая их от тесёмки, как тёмные пряди падают на плечи. — Ты так красива, — прошептал он, отрываясь от её губ и глядя в глаза. — Ты даже не представляешь, как я люблю тебя. — Покажи мне, — сказала она, касаясь его губ пальцами. — Покажи мне, как ты любишь меня. Он улыбнулся, и в его улыбке было столько света, что она почувствовала, как внутри неё разливается тепло. Он подхватил её на руки, и она вскрикнула от неожиданности, но тут же рассмеялась — впервые за долгие месяцы, искренне, легко, как ребёнок. Он уложил её на лежанку, укрытую одеялами, и наклонился над ней, глядя в глаза, которые были полны доверия и любви. Его руки были грубыми, но нежными, когда он касался её лица, её шеи, её плеч, и она чувствовала, как каждый его жест говорит ей о том, как сильно он её любит. — Ты дрожишь, — сказал он, касаясь её руки. — Тебе холодно? — Нет, — ответила она, чувствуя, как её сердце бьётся о рёбра. — Это не холод. Это ты. Он улыбнулся и поцеловал её, и на этот раз его поцелуй был глубже — более страстным, более требовательным, но всё таким же нежным. Его руки обвивали её, притягивали к себе, и она чувствовала, как его тело отзывается на её прикосновения, как его дыхание становится прерывистым. — Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, и в его голосе звучала такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце. — Ты не сделаешь мне больно, — ответила она, касаясь его лица. — Ты — моё спасение. Ты — моя жизнь. Я доверяю тебе. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо на свете. Он наклонился и поцеловал её, и она почувствовала, как его руки скользят по её телу, как он снимает с неё одежду — медленно, бережно, как будто она была самой большой драгоценностью в его жизни. Она чувствовала, как его губы касаются её ключиц, её плеч, её груди, и каждый поцелуй был как обещание — обещание, что он никогда не оставит её, что он всегда будет рядом. Она закрыла глаза и отдалась этому моменту, чувствуя, как его тепло проникает в каждую клетку её тела, как его руки обнимают её, как его дыхание смешивается с её дыханием. В этот момент не было ни страха, ни прошлого, ни будущего — только он и она, только их любовь, которая была сильнее всего на свете. Когда всё закончилось, они лежали рядом, обнявшись, и смотрели, как за окном медленно гаснет свет уходящего дня, как снег продолжает падать, укрывая мир белым покрывалом. Мари чувствовала его тепло, его руки на своей талии, его дыхание на своей шее. — Я люблю тебя, — прошептала она, и эти слова были как молитва. — Я люблю тебя, — ответил он, прижимая её к себе. — И я никогда не отпущу тебя. Никогда. Они лежали в тишине, и мир вокруг них казался далёким, неважным, почти нереальным. В этот момент были только они — и их любовь, которая была сильнее любого страха, любой угрозы, любой преграды. В этот момент Мари чувствовала себя в безопасности. Она чувствовала себя любимой. Она чувствовала себя живой. Но где-то в глубине её души билась тревога — тихая, настойчивая, как стук сердца. Она знала, что счастье не бывает долгим. Оно как огонь — может гореть ярко, но требует дров. А у них дрова заканчивались. Через несколько дней в городок приехала карета. Чёрная, с гербом, который Мари узнала бы из тысячи. Сердце упало куда-то вниз, и она замерла у окна, глядя, как из кареты выходит человек в длинном плаще. Это был не граф. Это был Поль Бланшар, дворецкий. Его лицо было непроницаемым, как всегда, но в его походке чувствовалась та же уверенность, что и в Санлисе — уверенность человека, который знает, что он на стороне силы. Мари выбежала из комнаты и столкнулась с ним на лестнице. Он посмотрел на неё с той же вежливой улыбкой, что и в прошлый раз, но в глазах его мелькнула тень, которую она не могла прочитать. — Мадемуазель Дюбуа, — сказал он, и голос его был мягким, как масло, но в нём слышалась сталь. — Я искал вас. — Как вы меня нашли? — спросила она, чувствуя, как дрожат руки. — Месье Шарль-Филипп нанял людей. Он не из тех, кто сдаётся, мадемуазель. Он хочет, чтобы вы вернулись. — Я не вернусь, — сказала Мари, глядя ему прямо в глаза. — У него больше нет власти надо мной. Он не граф. Он никто. — Это правда, — кивнул Бланшар. — Но он всё ещё человек, который знает ваших кредиторов. И он всё ещё может отдать вас им, если вы не согласитесь на его условия. Деньги, мадемуазель, не нуждаются в титулах. Они говорят сами за себя. Мари похолодела. Значит, даже без титула граф сохранил рычаги давления. И он не отступился. Он искал её всё это время, несмотря на зиму, на снег, на горы. — Передайте ему, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что я скорее умру, чем вернусь. Скажите ему, что я предпочту смерть его «защите». Бланшар посмотрел на неё с сожалением — настоящим или притворным, она не могла понять. — Я передам, — сказал он. — Но вы знаете, что он не отступится. Он будет искать вас, пока не найдёт. И если он найдёт вас с конюхом, он убьёт его. Вы должны это понимать. Он повернулся и вышел, оставив Мари стоять на лестнице с бьющимся сердцем и холодом в груди. Она смотрела, как карета уезжает в снежную мглу, и чувствовала, что спокойная жизнь кончилась. Вечером она рассказала всё Жан-Пьеру. Он слушал молча, только сжимал кулаки, и в глазах его горел огонь — холодный, яростный огонь. — Мы уедем, — сказал он. — Завтра же. Ещё дальше, в горы. Там нас не найдёт никто. Даже с деньгами он не сможет добраться до нас. — Он найдёт, — ответила Мари, и голос её был тихим. — Он всегда находит. У него деньги, у него люди. А у нас ничего, кроме нас самих. — У нас есть мы, — сказал он, подходя к ней и беря её за руки. — Этого достаточно. Я убью его, если он попытается тронуть тебя. Я убью любого, кто встанет между нами. Мари смотрела на него и думала о том, как сильно она его любит, как сильно боится потерять его, как сильно боится, что он погибнет, защищая её. — Я не хочу тебя терять, — прошептала она. — Я не хочу, чтобы он тебя тронул. — Он не тронет меня, — сказал Жан-Пьер, прижимая её к себе. — Он даже не приблизится к нам. Мы уедем завтра на рассвете, пока он не успел послать своих людей. Они сидели в темноте, обнявшись, и за окном падал снег, укрывая белым покрывалом их убежище. Мари смотрела на снежинки, кружащиеся в свете фонаря, и думала, что в этом году Рождество будет самым холодным в её жизни.