Ma belle

Горы встретили их молчанием. Белым, глубоким, безмолвным, как чужая могила. Снег падал уже третьи сутки, укрывая дороги, тропы и все следы, которые могли бы выдать их убежище. Мари и Жан-Пьер ехали почти вслепую, ориентируясь лишь на редкие придорожные столбы, которые местные жители ставили, чтобы не сбиться с пути в метель. Ветер выл так громко, что они почти не слышали друг друга, даже когда кричали. К концу третьего дня лошади выбились из сил, а у Мари начали неметь пальцы от холода, несмотря на тёплые рукавицы, которые сшила для неё Мадлен перед отъездом. Жан-Пьер остановился у небольшой хижины, стоявшей на отшибе, — старой, полуразвалившейся, но с целой крышей и закопчённым очагом внутри. Она выглядела заброшенной, но в ней сохранилось тепло прошлых жильцов. — Здесь можно переждать, — сказал он, помогая Мари спешиться. Его голос был хриплым от ветра, а лицо — красным от мороза. — Пока метель не утихнет. Хижина когда-то принадлежала пастуху, который теперь, видимо, ушёл в долину, спасаясь от голода и холода. Внутри было пусто, но сохранились грубо сколоченный лежак, старый горшок для каши и охапка сухих дров в углу. Жан-Пьер разжёг огонь, и через полчаса в хижине стало тепло — по крайней мере, настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть. Мари сидела у огня, грея руки, и смотрела, как пламя лижет почерневшие камни очага. Она чувствовала странную усталость — не просто физическую, а какую-то глубокую, внутреннюю, которая тянула её вниз, к земле. Жан-Пьер возился с лошадьми, укрывая их попонами в пристройке, чтобы они не замёрзли. Снег за окном валил стеной, и мир сузился до размеров этой маленькой хижины, до треска дров и мерного дыхания огня. — Мы не сможем ехать дальше, — сказал Жан-Пьер, входя внутрь и стряхивая снег с плеч. В его волосах застряли льдинки, и он провёл рукой по лицу, стирая влагу. — Дороги заметены. Придётся ждать. Может быть, день. Может быть, два. Пока метель не стихнет. Мари кивнула, но в её глазах мелькнула тревога. Она знала, что это значит: они в ловушке. Если граф или его люди нашли их след, они дождутся, пока метель утихнет, и настигнут их. Но другого выхода не было. Они не могли пробиться через сугробы, которые уже достигали пояса. — Мы переждём, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — А потом уедем ещё дальше. За границу. В Италию. Там нас не найдут. — В Италию, — повторил он, садясь рядом с ней на пол у очага. Его рука легла на её плечо, и она почувствовала, как его тепло проникает сквозь ткань платья. — Далеко. Но я пойду с тобой куда угодно. Он обнял её, и они сидели так, слушая, как воет ветер за стенами, как где-то вдали ухает сова, как снег стучит по крыше, пытаясь прорваться внутрь. Мари закрыла глаза и прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, надёжно. В этот момент она поняла, что счастье — это не когда у тебя есть деньги или дом. Счастье — это когда рядом есть кто-то, кто готов идти за тобой на край света, даже если этот край заметён снегом и опасен. Прошло два дня. Метель утихла, но снега намело столько, что лошади вязли в сугробах по брюхо. Жан-Пьер попытался расчистить дорогу, но быстро понял, что без лопаты это бесполезно. Они застряли. Вокруг была только белая пустота, и ни одного живого существа — ни человека, ни зверя, ни птицы. — Деревня в двух часах ходьбы, — сказал он, вернувшись с разведки. Его лицо было хмурым, а дыхание вырывалось белым паром. — Я схожу, найду лопату и еду. Ты останешься здесь. — Нет, — сказала Мари твёрдо. — Я иду с тобой. — Опасно. Ты можешь замёрзнуть. Ты уже бледная, и руки у тебя холодные. — Опасно оставаться здесь одной. — Она подошла к нему и взяла его за руки, глядя в глаза. — Если он найдёт меня, пока тебя нет, если его люди придут... я не переживу этого. Не снова. Я не переживу, если он тронет меня. И я не переживу, если они убьют тебя, пока я буду ждать. Она не договорила, но Жан-Пьер понял. Его лицо смягчилось, и он вздохнул, прижимая её к себе. — Тогда идём вместе, — сказал он. — Но если что — ты бежишь обратно в хижину и не выходишь, пока я не вернусь. Обещай мне. — Обещаю, — сказала она, хотя внутри знала, что не сможет выполнить это обещание. Если он будет в опасности, она не убежит. Она останется с ним. Они отправились в путь, пробиваясь через сугробы. Снег скрипел под ногами, воздух был таким холодным, что каждое дыхание обжигало лёгкие, и иней застывал на ресницах. Мари шла след в след за Жан-Пьером, пряча лицо в шарф, и думала о том, что в Санлисе, наверное, тоже снег. И граф, уже не граф, а просто Шарль-Филипп, стоит у окна и думает о ней. Она надеялась, что он забыл. Но надежда — плохой советчик. Деревня оказалась маленькой — всего десяток домов, церковь с покосившимся крестом и трактир с вывеской, на которой едва можно было прочитать название. Местные жители смотрели на чужаков с подозрением, но Жан-Пьер быстро нашёл общий язык с трактирщиком, старым солдатом с обожжённым лицом и деревянной ногой, который помнил войны и не боялся чужеземцев. — Путники? — спросил трактирщик, наливая им горячий бульон в глиняные кружки. — Редко теперь кто ездит. Дороги опасны. Разбойники, голодные люди, а ещё эти... — он понизил голос, оглядываясь на других посетителей, — дворяне, которые бегут из своих поместий. Говорят, крестьяне их режут. И правильно делают. Мари вздрогнула, но ничего не сказала. Она смотрела в кружку, где на поверхности бульона плавали жирные капли, и чувствовала странную слабость, которая накатывала на неё волнами. — Мы просто ищем убежище, — сказал Жан-Пьер. — Нам нужно переждать зиму. Мы заплатим. — Здесь можно остаться, — пожал плечами трактирщик. — Работа есть. Лошадей ковать, дрова колоть. А девушка может помогать на кухне. Но предупреждаю: кормить мы вас будем скудно, хлеба мало, а мяса почти нет. Сами знаете, какие времена. Они остались. Трактирщик дал им комнату на чердаке — маленькую, с одним окном, выходящим на заснеженные вершины, и с печкой, которая топилась дровами, пахнущими смолой и холодом. Мари просыпалась по утрам и видела горы — белые, величественные, недосягаемые, — и ей казалось, что здесь, среди вечного снега, её прошлое не сможет её найти. Она заметила это не сразу. Сначала — просто странная слабость по утрам, когда вставать становилось всё труднее. Потом — тошнота, которую она списывала на недоедание и холод. Потом — странный вкус во рту, который не проходил даже после того, как она выпивала кружку горячей воды. А потом она поняла. Она сидела на лежанке, глядя в окно на заснеженные вершины, и считала дни. Месяц. Два. Она не знала точно, но внутри неё росло что-то новое, что-то, что меняло всё. Она провела рукой по животу — ещё плоскому, но уже не такому, как прежде, — и почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Ребёнок. Ребёнок Жан-Пьера. Она не знала, радоваться ей или бояться. Внутри неё билось две жизни — её собственная и та, которую она носила под сердцем. И эта маленькая жизнь требовала защиты, требовала надежды, требовала того, чтобы она выжила. Когда Жан-Пьер вернулся с работы, она сидела у окна и ждала его. Он вошёл, стряхивая снег с одежды, и сразу увидел, что с ней что-то не так. — Мари? — сказал он, подходя к ней и садясь рядом. — Что случилось? Ты бледная. Ты заболела? — Нет, — ответила она, и голос её дрожал. — Я не больна. Я... — она запнулась, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я беременна, Жан-Пьер. Я ношу твоего ребёнка. Он замер. На его лице отразилась целая гамма чувств — удивление, страх, радость, отчаяние. Он смотрел на неё, не в силах произнести ни слова, а потом его руки обхватили её лицо, и он поцеловал её — долго, нежно, со всей любовью, которая была в его сердце. — Ma belle, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Ты... ты беременна? Нашим ребёнком? — Да, — ответила она, чувствуя, как её собственные слёзы смешиваются с его. — это наш ребёнок. Он обнял её, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе. — Мы справимся, — сказал он, и в его голосе звучала такая уверенность, что Мари почти поверила ему. — Мы справимся, Мари. Я найду работу получше. Я построю нам дом. Я не позволю никому причинить тебе боль. Ни тебе, ни нашему ребёнку. — Но как? — спросила она, поднимая на него заплаканные глаза. — У нас ничего нет. Ни денег, ни дома, ни будущего. А он... он ищет нас. Он не остановится. — Я убью его, — сказал Жан-Пьер, и в его глазах зажглась та холодная ярость, которую она видела в нём только в моменты крайней опасности. — Если он приблизится к тебе, если он попытается тронуть тебя или нашего ребёнка, я убью его. Своими руками. Я не позволю ему разрушить нашу семью. Мари смотрела на него и видела в его глазах не только ярость, но и страх. Тот же страх, который жил в ней. Он боялся не за себя — он боялся за неё и за их будущего ребёнка. Они сидели в темноте, обнявшись, и за окном падал снег, укрывая белым покрывалом их убежище. Мари смотрела на снежинки, кружащиеся в свете фонаря, и думала о том, что теперь у неё есть не только Жан-Пьер, но и их ребёнок. И ради этого ребёнка она должна жить. Ради него она должна бороться. Ради него она должна выжить. — Мы уедем, — сказала она, чувствуя, как внутри неё разливается странная решимость. — Как только снег растает, мы уедем в Италию. Или ещё дальше. Мы найдём место, где нас не найдут. И мы построим там свою жизнь. Нашу жизнь. — Мы построим. — ответил он, прижимая её к себе. — Я построю тебе дом, ma belle. И я научу нашего ребёнка всему, что знаю сам. Он будет счастливым. Он будет свободным. Они сидели так до самого утра, не смыкая глаз, и смотрели, как мир за окном медленно белеет, как снег продолжает падать, укрывая их следы от тех, кто искал их. Мари чувствовала, как внутри неё растёт новая жизнь, и эта жизнь давала ей силы, которых она не знала раньше. В этот момент, сидя в объятиях Жан-Пьера, она чувствовала себя счастливой.