Ma belle

Они не успели уехать. На рассвете, когда Мари и Жан-Пьер уже собирали свои немногочисленные вещи, готовясь уйти пешком через горы, из снежной мглы вынырнули всадники. Их было четверо — вооружённых, в тёмных плащах, с пистолетами у поясов и холодными лицами людей, привыкших выполнять приказы, не задавая вопросов. Впереди ехал он. Шарль-Филипп де Монтревель, уже не граф, но всё ещё хозяин их судьбы. Он выглядел иначе, чем в Санлисе. Без напудренного парика, без расшитого камзола, без показной важности, которая когда-то казалась неотъемлемой частью его существа. Он был просто мужчиной в дорожном плаще, с сединой в волосах, которые теперь были видны, и с глазами, в которых не было ничего, кроме голой, холодной решимости. Он похудел, и морщины на его лице стали глубже — титул был отнят, но одержимость осталась. — Мари, — сказал он, спешиваясь с чёрного жеребца, который фыркал и бил копытом, чувствуя напряжение хозяина. — Я знал, что вы здесь. Я знал, что вы не сможете убежать далеко. Она стояла на пороге хижины, прижимая к груди узелок с вещами — их будущее, их надежду, их жизнь, — и чувствовала, как ноги становятся ватными. Внутри неё шевельнулся ребёнок — или ей только показалось, но эта мысль придала ей сил. Она не могла показать страх. Она должна была защитить своё дитя. Жан-Пьер шагнул вперёд, заслоняя её собой, и его рука легла на рукоятку ножа, который он всегда носил с собой. Его лицо было бледным, но глаза полны решимости. — Вы не получите её, — сказал он, и голос его звучал как сталь. — Убирайтесь. Пока я не передумал. Шарль-Филипп посмотрел на него с лёгким любопытством, как смотрят на насекомое, которое может ужалить, но не представляет реальной угрозы. Его глаза скользнули по фигуре Жан-Пьера — по его рукам, по его ножу, по его лицу, — и на губах заиграла холодная усмешка. — Конюх, — произнёс он с презрением. — Ты думаешь, что твоя преданность что-то значит? Она ничего не стоит. Ты был никем и останешься никем. А она — моя. Она всегда была моей. Ты просто одолжил её у меня на время. — Она ничья! — крикнул Жан-Пьер, и его голос дрогнул от ярости. — Она свободный человек! Она не вещь! — Свободный? — Шарль-Филипп рассмеялся — коротко, без веселья, и в этом смехе звучала горечь и злоба. — В этом мире нет свободных женщин. Есть только те, у кого есть хозяин, и те, кто скоро его найдёт. Она моя. Я купил её долги, я дал ей кров, я дал ей работу. И я заберу её. Он подал знак своим людям. Двое из них спешились и двинулись к Жан-Пьеру, их лица не выражали ничего, кроме безразличной решимости. Жан-Пьер выхватил нож, но его быстро скрутили, выбив оружие из рук с такой лёгкостью, будто он был ребёнком. — Не трогайте его! — закричала Мари, бросаясь вперёд. — Я пойду с вами! Только не трогайте его! Шарль-Филипп посмотрел на неё, и в его глазах мелькнула тень одобрения. — Умная девочка, — сказал он. — Я всегда знал, что в тебе есть здравый смысл. Он подошёл к ней и взял за руку. Его пальцы были холодными и жёсткими, как стальные клещи, и она почувствовала, как внутри неё поднимается волна отвращения и страха. Она попыталась вырваться, но он сжал её запястье сильнее, почти до боли. — Вы идёте со мной, — сказал он тихо, и его голос был полон угрозы. — Без сопротивления. Иначе конюх умрёт. Выбирайте, Мари. Только не тратьте моё время. Мари смотрела на Жан-Пьера, которого двое мужчин держали на коленях в снегу. Его лицо было искажено яростью и бессилием, и он пытался вырваться, но его держали крепко, как зверя в капкане. — Отпустите его, — прошептала Мари, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я сделаю всё, что вы скажете. Только не трогайте его. Шарль-Филипп кивнул, и его люди отпустили Жан-Пьера, но не убрали оружие. Он попытался встать, но один из мужчин ударил его прикладом пистолета по голове, и он упал, теряя сознание. — Нет! — закричала Мари, пытаясь вырваться из рук Шарля-Филиппа, но он держал её крепко. — Он жив, — сказал он равнодушно. — Пока. Всё зависит от тебя. Мари позволила увести себя к лошади. Она не обернулась, потому что знала: если увидит Жан-Пьера, она не сможет уйти. А если не уйдёт, его убьют. Она чувствовала, как внутри неё бьётся сердце — не только её, но и её ребёнка. Она должна была выжить. Ради него. Ради их будущего. Они ехали несколько часов вверх по горной дороге, к заброшенному охотничьему домику, который Шарль-Филипп использовал как убежище. Домик стоял на краю обрыва, и из его окон открывался вид на бесконечные снежные вершины. Красиво. Холодно. Пусто. Как её жизнь раньше. Шарль-Филипп вошёл внутрь первым, приказав своим людям ждать снаружи. Мари осталась с ним наедине. Он закрыл дверь, задвинул засов, повернулся к ней. Она стояла у камина, где тлел огонь, и чувствовала, как дрожит всем телом. Внутри неё шевельнулся ребёнок, и эта мысль придала ей сил, о которых она не догадывалась. — Я ждал этого момента, — сказал он, подходя ближе. — Ты думала, что сможешь сбежать? Что я позволю тебе уйти с конюхом, как последней потаскушке? — Я не потаскушка, — ответила Мари, и голос её дрожал, но слова были твёрдыми. — Я просто хотела жить своей жизнью. Я хотела быть свободной. — Своей жизнью? — Он рассмеялся, и в его смехе не было радости — только горечь и злоба. — Ты — моя. Ты была моей с того дня, как переступила порог моего дома. Я мог взять тебя в любую минуту, но я ждал. Я был терпелив. Я предлагал тебе защиту, удобства, будущее. А ты — ты предала меня. Ты выбрала конюха и грязь. — Я не предавала, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я никогда не была вашей. Я не вещь. Он шагнул к ней, и она отступила назад, упершись спиной в каменную стену. Его рука легла на её плечо, потом скользнула вниз, к шее. Его пальцы сжались, и она почувствовала, как он касается её живота. — Я вижу, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало что-то новое — холодное любопытство, смешанное с яростью. — Ты беременна. От конюха. Мари замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она ничего не сказала, но её молчание было красноречивее любых слов. — Ты носишь его ребёнка, — сказал Шарль-Филипп, и его голос стал тихим, почти беззвучным. — Ты носишь ребёнка этого ничтожества. — Это мой ребёнок, — сказала Мари, и голос её дрожал, но не сломался. — И я никому не позволю причинить ему боль. Он смотрел на неё долгую минуту, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать — боль, гнев, ревность, что-то древнее и тёмное, что жило в глубине его души. — Я убью его, — сказал он, и его голос был ровным, как лезвие ножа. — Я убью твоего конюха, а ребёнка ты потеряешь. Ты не будешь носить его дитя. Ты будешь носить только моё — или ничего. — Вы не посмеете, — прошептала она, чувствуя, как страх сковывает её движения. — Посмею, — ответил он. — Я уже убивал. Я убивал и за меньшие провинции. Он сделал шаг к ней, и она вжалась в стену, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань платья. Его руки схватили её за плечи, прижимая к стене, и она почувствовала его дыхание на своём лице — тяжёлое, с запахом старого вина и злобы. — Ты будешь моей, — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. — Ты всегда будешь моей, даже если мне придётся убить тебя, чтобы доказать это. Он прижался к ней всем телом, и она почувствовала, как его руки рвут ткань её платья, как грубые пальцы касаются её кожи, оставляя на ней следы, которые будут болеть ещё долго. Она пыталась оттолкнуть его, но он был сильнее, гораздо сильнее, и его вес прижимал её к стене, лишая возможности двигаться. — Не надо, — прошептала она, и голос её сорвался на плач. — Пожалуйста, не надо. Я прошу вас. — Ты просишь? — усмехнулся он, и в его голосе не было жалости, только глухое, животное торжество. — Ты будешь просить меня о многом. Но это — то, что я хочу. Ты — то, что я хочу. И я возьму тебя. Сейчас. Здесь. Он рванул её платье вниз, обнажая плечи, и она почувствовала, как холодный воздух касается её кожи, вызывая дрожь. Его руки были грубыми, нетерпеливыми, и каждое его прикосновение было как удар, как ожог, как напоминание о том, что она не принадлежит себе. — Ты моя, — повторял он, и его голос звучал как заклинание, как проклятие. — Моя. Всегда была моей. Всегда будешь моей. Она закрыла глаза, пытаясь уйти внутрь себя, в то место, где его не было, где не было боли и страха. Она пыталась думать о Жан-Пьере, о его руках, о его улыбке, о том, как он называл её ma belle. Она пыталась вспомнить тепло его объятий, нежность его поцелуев, но холодные руки Шарля-Филиппа вырывали её из этого воспоминания, возвращая в реальность, где она была беспомощной, где она была вещью. Он брал её с холодной, методичной жестокостью человека, который привык забирать то, что считает своим. Его движения были грубыми, быстрыми, без тепла, без желания, без всего, кроме собственничества и злобы. Мари беззвучно плакала, глядя в потолок, считая трещины на балках — один, два, три, четыре, пять... — пока всё не закончилось. Когда он отошёл, она сползла по стене на пол, поджав колени, и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Её платье было разорвано, тело болело, но внутри была пустота — глубокая, чёрная, как пропасть, в которую она проваливалась с каждым мгновением. — Ты моя, — повторил Шарль-Филипп, поправляя камзол. — Запомни это, Мари. Ты всегда будешь моей. И если ты попытаешься сбежать снова, я убью твоего конюха. А потом — тебя. И твоего ребёнка. Я не остановлюсь ни перед чем. Он вышел, и дверь за ним захлопнулась с глухим стуком. Мари осталась одна в холодной комнате, на полу, в разорванной одежде, с ощущением, что её выпотрошили и оставили умирать. Она сидела на холодном каменном полу и смотрела на огонь в камине, который постепенно угасал. В голове был туман. Мысли путались, и только одна была ясной, как лезвие ножа: она не хочет жить. Ночью, когда домик погрузился в тишину и только ветер завывал за стенами, Мари встала. Она нашла в кухонном шкафу нож — не очень острый, но достаточный для того, что она задумала. Она вышла на крыльцо, вдохнула морозный воздух и пошла к обрыву. Снег хрустел под ногами. Луна освещала вершины, делая их почти нереальными, как в плохом сне. Мари подошла к краю и посмотрела вниз, в чёрную пропасть, которая казалась бездонной. Она не хотела умирать. Она хотела жить. Ради Жан-Пьера. Ради своего ребёнка. Но она знала, что если граф найдёт их, он убьёт всех. — Мари! — раздался крик. Она обернулась. Из темноты к ней бежал Жан-Пьер. Он был весь в снегу, с разбитыми костяшками и запёкшейся кровью на виске — видимо, сбежал или отбился от людей Шарля-Филиппа. Он схватил её за руку в тот момент, когда она уже занесла нож над запястьем. — Что ты делаешь?! — закричал он, выбивая нож из её рук. — Ты сошла с ума?! — Отпусти меня! — закричала она в ответ, пытаясь вырваться. — Я не хочу больше жить! Я не хочу быть его вещью! Я не хочу, чтобы он убил тебя и нашего ребёнка! Он прижал её к себе, и она начала бить его кулаками в грудь, плакать, кричать, выплёскивая всю боль, что сидела в груди. Он не отпускал её, прижимал к себе всё крепче, пока она не обессилела и не упала в снег рядом с ним. — Я здесь, — шептал он, гладя её по волосам. — Я здесь, ma belle. Я не дам ему больше причинить тебе боль. Мы убежим. Прямо сейчас. Я убью его, если надо. Только не делай этого. Пожалуйста. Только не делай этого. Мари смотрела на него, и в его глазах была такая любовь, что ей стало больно. Она чувствовала, как внутри неё шевелится ребёнок — их ребёнок, их будущее, их надежда. — Он сделал это со мной, — прошептала она, и голос её сорвался. —Он... Она не могла закончить. Слова застревали в горле, как камни. Жан-Пьер смотрел на неё, и на его лице читалась безгранична злость и отчаяние. Но он сдержал её. Ради неё. — Мы убежим, — сказал он, и голос его был твёрдым. — Мы убежим. Я не позволю ему больше причинить тебе боль. Мы уйдём так далеко, что он никогда не найдёт нас. Мари покачала головой, чувствуя, как слёзы замерзают на её щеках. — Он найдёт, — сказала она. — Он всегда находит. Он убьёт нас. Он убьёт нашего ребёнка. — Тогда мы будем бороться, — сказал он. — Мы будем бороться до последнего. Я не отдам тебя ему. Я не отдам нашего ребёнка. Они стояли в снегу, обнявшись, и ветер выл вокруг них, как предвестник смерти. Мари чувствовала, как внутри неё бьётся сердце — не только её, но и её ребёнка. — Мы убежим, — прошептала она, и в этом шепоте была вся её воля. — Мы убежим. Начнём новую жизнь. Где-то, где нас не найдут. Они встали и побежали в снег, в темноту, туда, где их не могли найти. Мари бежала, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в её теле, но она не останавливалась. Она бежала ради жизни. Ради любви. Ради будущего.