Ma belle

Они бежали всю ночь. Сквозь снег, через замёрзшие ручьи, по склонам, где каждый шаг мог стать последним. Жан-Пьер шёл впереди, прокладывая путь своим телом, а Мари следовала за ним, как тень, как призрак, как женщина, внутри которой осталась только пустота и одна-единственная мысль, которая билась в её сознании как раненная птица: она должна жить. Ради ребёнка. Она не чувствовала холода. Не чувствовала боли в ногах, которые давно онемели и двигались механически, как чужие. Не чувствовала ничего, кроме глухой, давящей тишины в голове, которая была громче любого ветра. В её сознании застыла одна картина: камзол графа, его руки, его дыхание на её шее, трещины на потолочных балках, которые она считала, чтобы не сойти с ума. Она считала их до сих пор. Десять, двадцать, тридцать — сколько же их было? Она не помнила. Только цифры, которые всплывали в голове, как пузыри в кипящей воде, как напоминание о том, что она была там, что это было реально, что это случилось с ней. Но внутри неё билась другая жизнь — маленькая, хрупкая, беззащитная. И это была единственная причина, по которой она продолжала двигаться. Когда первые лучи солнца окрасили снежные вершины в розовый цвет, Жан-Пьер остановился. Его лицо было бледным, глаза обведены тёмными кругами, а на виске запеклась кровь от удара прикладом. Он огляделся и указал на небольшую расщелину в скале, где виднелся вход в пещеру. — Здесь мы переждём день, — сказал он, помогая ей войти внутрь. — Надо согреться. Ты замёрзла. Ты дрожишь. Пещера оказалась неглубокой, но сухой. Внутри пахло камнем и сухим мхом, а с потолка свисали сосульки, которые звенели на ветру. Жан-Пьер достал из своего мешка огниво и трут — он всегда носил их с собой, даже в самые тяжёлые дни. — Сиди здесь, — сказал он, усаживая её на сухой камень. — Я разведу огонь. Мари кивнула, но не ответила. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Её глаза были сухими, но внутри всё кричало. Она не могла произнести ни слова. Каждое слово казалось слишком тяжёлым, слишком реальным, как будто, произнеся его, она сделает произошедшее окончательным. Жан-Пьер развёл огонь из сухих веток, которые нашёл у входа, и пламя затрепетало, осветив её лицо. Он сел рядом, протянул ей руки, чтобы согреть её ладони. — Мари, — сказал он тихо, и в его голосе была такая боль, что она вздрогнула. — Ты замёрзла. Ты бледная, как снег. Тебе нужно согреться. Она посмотрела на него. Его глаза были встревоженными, тёплыми, полными любви — той любви, которую он чувствовал к ней с первого дня. И этот взгляд разбил последнюю стену, которую она пыталась держать. — Жан-Пьер... — начала она, и голос её сорвался. Она замолчала, сглотнула ком в горле и попыталась снова. Слова не шли. Они застревали где-то в груди, как кости, которые не могут выйти наружу. Она чувствовала, как внутри неё поднимается волна — не просто горе, а что-то тёмное, вязкое, что угрожало захлестнуть её с головой. — Ты должна мне сказать, — сказал Жан-Пьер, и в его голосе прозвучала такая искренняя мольба, что у неё защемило сердце. — Я должен знать, что он сделал с тобой. Всё. Каждую деталь. Я должен знать, чтобы понять, как я могу помочь тебе. Она закрыла глаза. Вспомнила камзол, руки, запах старого вина и дорожного пота. Вспомнила, как считала трещины на потолке — один, два, три, четыре, пять... как пыталась уйти в себя, в другое место, где его нет, где она в безопасности. — Он взял меня силой, — сказала она, и голос её звучал ровно, будто она говорила не о себе, а о ком-то другом, о чужой жизни, которую видела в плохом сне. — В охотничьем домике. Он прижал меня к стене и... я сопротивлялась. Я пыталась оттолкнуть его. Но он был сильнее. Он разорвал моё платье. Он... Она открыла глаза и посмотрела на Жан-Пьера. Его лицо побелело, как снег за окном. Он сжал кулаки, и костяшки пальцев побелели от напряжения, а мышцы на челюсти напряглись так сильно, что казалось, вот-вот треснут. — Он знает, что я беременна, — продолжила она, и голос её сорвался. — Он сказал, что убьёт меня. И ребёнка. Он сказал, что я не буду носить твоего ребёнка. Что я буду носить только его — или ничего. Жан-Пьер вскочил на ноги. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, и он заметался по пещере, как зверь в клетке, как загнанный волк, который не видит выхода. — Я убью его, — сказал он, и голос его был тихим, но в нём звучала уверенность, холодная и острая, как лезвие. — Я убью его собственными руками. Я вырву его сердце и скормлю собакам. Клянусь всем, что для меня свято, я убью его. — Нет, — сказала Мари, поднимаясь на дрожащих ногах. — Нет, не надо. Если ты убьёшь его, тебя повесят. Я не хочу тебя терять. — Я уже потерял тебя! — выкрикнул он, и в его голосе прорвалась ярость, которую он сдерживал всю ночь. — Ты хотела покончить с собой! Ты хотела умереть! А он... он сделал это с тобой. Он забрал у тебя всё, что у тебя было. Он забрал твою жизнь, твою надежду, твоё доверие. И он хочет убить нашего ребёнка. Он ударил кулаком по каменной стене, и из его руки потекла кровь, оставляя красные следы на сером камне. Мари бросилась к нему и схватила его за руку, прижимая к своей груди. — Посмотри на меня, — сказала она, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Я жива. Я здесь. Я с тобой. И я ношу твоего ребёнка. Только это имеет значение. Не месть. Не ненависть. Мы должны бежать. Мы должны уехать так далеко, чтобы он никогда нас не нашёл. — А если он найдёт? — спросил Жан-Пьер, и в его глазах была такая боль, что она не могла смотреть на него. — Тогда мы будем вместе, — сказала она, касаясь его лица. — И я не дам ему снова причинить мне боль. Я буду бороться. Я не позволю ему сломить меня. Ради нашего ребёнка. Ради нас. Она говорила это, и голос её звучал твёрже, чем она планировала. Внутри неё всё ещё билась та пустота, та пропасть, в которую она чуть не упала. И она знала, что эта пропасть никуда не делась. Она просто затаилась, ждала своего часа, ждала, когда она останется одна. Жан-Пьер смотрел на неё, и в его глазах постепенно угасала ярость, уступая место чему-то другому — боли, любви, отчаянной надежде. Он протянул руку и коснулся её живота — осторожно, почти невесомо, как будто боялся, что она исчезнет. — Он жив? — прошептал он. — Ребёнок жив? Мари положила свою ладонь поверх его. — Да, — сказала она, и впервые за всю ночь её голос дрогнул от эмоций, которые она пыталась сдержать. — Я чувствую его. Он жив. Он борется. Как и я. Он опустился на колени перед ней, прижимаясь лицом к её животу, и она почувствовала, как его слёзы орошают ткань её платья. — Прости меня, — прошептал он. — Прости, что я не смог защитить тебя. Прости, что позволил ему сделать это с тобой. Прости, что я был недостаточно сильным. Мари провела рукой по его волосам, чувствуя, как её собственная душа разрывается от боли. Она знала, что он винит себя. Что он будет винить себя до конца жизни. Но она знала и то, что вина лежит не на нём. — Ты спас меня, — сказала она. — Ты выбил нож из моих рук. Ты вытащил меня из пропасти. Ты пришёл за мной, когда я потеряла надежду. Ты сделал всё, что мог. Он поднял голову и посмотрел на неё, и в его глазах была такая любовь, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал он, и его голос был хриплым от слёз. — Я люблю тебя больше, чем свою жизнь. Я не знаю, что бы я делал, если бы потерял тебя. Если бы потерял вас обоих. — Ты не потеряешь нас, — сказала Мари, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что она сама удивилась. — Мы будем вместе. Мы будем жить. Мы построим новую жизнь. Для нас. Для нашего ребёнка. Он поднялся и обнял её, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что она растворится в воздухе. Она чувствовала, как бьётся его сердце, как сжимаются его руки на её спине, как он пытается удержать её, защитить, спасти от мира, который был жесток к ним обоим. Они сели у огня, и он обнял её, укрывая от холода своим телом. Мари закрыла глаза и попыталась представить, что они уже в Италии, что там тепло, что солнце светит ярко, что она счастлива. Но вместо этого она слышала, как завывает ветер у входа в пещеру, и чувствовала на коже запах графского вина, который, казалось, въелся в неё навсегда. — Жан-Пьер, — сказала она, не открывая глаз.— Я не знаю, смогу ли я быть прежней. Я чувствую себя грязной. Я чувствую, что он забрал у меня что-то, что я никогда не смогу вернуть. — Ты чистая, — ответил он, прижимая её к себе крепче. — Ты самая чистая женщина из всех, кого я знаю. То, что он сделал — это не твоя вина. Он — чудовище. А ты — ma belle. Ты всегда будешь ma belle. Для меня ты всегда будешь чистой и светлой. Она открыла глаза и посмотрела на него. В его взгляде была такая уверенность, что она почти поверила ему. Почти. — Ты не боишься? — спросила она. — Он убьёт нас. Он сказал, что убьёт нас всех. — Я боюсь только одного, — ответил он, касаясь её лица. — Потерять тебя. И я не позволю этому случиться. Мы перейдём границу сегодня. Италия близко. Я видел столбы, когда мы шли. Ещё несколько часов, и мы будем в безопасности. Мари кивнула, но в её глазах мелькнула тень сомнения. Она знала, что Шарль-Филипп не отступится. Он будет преследовать их до конца, пока не добьётся своего. Но она знала и то, что они не могут сдаваться. Не сейчас. — Если у нас будет ребёнок, — сказала она тихо, — если мы родим его, как мы назовём его? Жан-Пьер улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что ей стало легче. — Если будет мальчик, — сказал он, — я назову его в честь моего отца. Пьер. А если девочка... — он задумался на мгновение, — если девочка, я назову её в честь твоей матери. Как её звали? — Мари-Селеста, — сказала Мари. — Она оставила меня, когда я была маленькой. Но я помню её имя. Я помню, как она пела мне колыбельные. — Тогда мы назовём её Селеста, — сказал Жан-Пьер. — Она будет красивой, как ты. И сильной, как ты. И она никогда не узнает страха. Они сидели у огня, обнявшись, и смотрели, как пламя танцует на стенах пещеры. Мари чувствовала, как внутри неё шевелится ребёнок — их ребёнок, их надежда, их будущее. Они задремали под утро, когда огонь почти погас и в пещеру начал проникать холод. Мари прижималась к Жан-Пьеру, чувствуя, как его тепло проникает в её тело, как его дыхание касается её волос, как его руки обнимают её, защищая от всего мира. Она просыпалась несколько раз, и каждый раз смотрела на него — на его лицо, расслабленное во сне, на его руки, которые держали её так крепко, как будто он боялся, что она исчезнет, если он отпустит. И каждый раз она чувствовала, как внутри неё поднимается волна любви, которая была сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего на свете. Когда первые лучи солнца снова окрасили снег в розовый цвет, они встали. Мари чувствовала себя слабой, но в ней горела искра надежды, которую она не позволяла себе погасить. — Мы идём, — сказал Жан-Пьер, помогая ей подняться. — Ещё немного, и мы будем в Италии. Там нас не найдут. Там мы будем свободны. Они вышли из пещеры и направились вперёд, вниз по склону, где снег был не таким глубоким. Мари шла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в её теле, но она не останавливалась. Она смотрела вперёд, туда, где виднелись очертания пограничных столбов, и думала о том, что там, за ними, начинается новая жизнь. И тогда она услышала это. Сначала — отдалённый лай собак, потом — крики, потом — топот копыт по замёрзшей земле. Она замерла, и её сердце пропустило удар. — Они идут, — сказала она, и голос её был тихим, но в нём звучала та же сталь, что и в голосе Жан-Пьера. — Они нашли нас. Жан-Пьер схватил её за руку и побежал. Она бежала за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в её животе, как её дыхание становится прерывистым, как слёзы замерзают на её щеках.