«План "Бабки на ветер": Магическая битва в стиле Квентина Тарантино»

Сцена: трасса, ночь, Skyline на пределе, Тодзи в состоянии «блаженного просветления после восьми лямов и трёх бутылок виски» Итак, наш герой (в кавычках, потому что герой из него, как из говна пуля) несётся по тёмной трассе в сторону казино «Одайба». Скорость — 180, на спидометре пляшет стрелка, в салоне воняет виски, потом и той самой колбасой, которую он жрал прямо за рулём. Пальцы правой руки отбивают ритм по рулю, левая — чешет шрам на губе. Настроение — уничтожить все деньги. Вдруг в кармане его потрёпанных штанов разрывается телефон. Старая «Нокиа», которая помнит ещё времена, когда Тодзи пытался строить карьеру в клане Дзэнин (спойлер: не построил). Он, не глядя, тычет кнопку ответа и орёт в трубку так, что стёкла дребезжат: — ТЫ КТО, БЛЯ, И ЧТО ТЕБЕ НАДО?! У МЕНЯ СЕЙЧАС ОЧЕНЬ ВАЖНЫЙ ПРОЦЕСС ПРОЁБА ДЕНЕГ, НЕ ОТВЛЕКАЙ! На том конце — тишина. Потом какой-то писклявый, но злой голос произносит: — Папа, это я. Тодзи хмурится. Он перебирает в голове список людей, которым должен: букмекер Кама, три ростовщика, хозяин забегаловки, у которого он разбил стул, и ещё какая-то баба, которой он обещал жениться. Никто из них не называет его «папой». — ЧЕГО?! — рявкает он. — ТЫ ЕЩЁ КТО?! ЕСЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО Я ТВОЙ ПАПА, ТО ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ! У МЕНЯ НЕТ ДЕТЕЙ! ТОЛЬКО ДОЛГИ! — Ты серьёзно? — голос на том конце холодеет. — Это Мегуми. Твой сын. Тот, которого ты бросил с сестрой в квартире без еды. Помнишь? Тодзи на секунду задумывается. Где-то в глубине его заплывшего алкоголем мозга всплывает образ: чёрные колючие волосы, вечно злые глаза, маленькая девочка, которая называла его «папа Тодзи». А, точно. Он же размножался когда-то. — А, это ты, — голос Тодзи становится скучающим. — Чего звонишь? Денег, что ли? — КОНЕЧНО ДЕНЕГ! — Мегуми уже не сдерживается, он орёт в трубку так, что у Тодзи закладывает ухо. — ТЫ НАМ ДВА ГОДА НИЧЕГО НЕ ПЕРЕВОДИЛ! МЫ ТУТ В ТРУЩОБАХ ЖИВЁМ, ЦУМИКИ УЖЕ ПРИВЫКЛА ЕСТЬ РАЗ В ДВА ДНЯ! А ТЫ, КАК Я СЛЫШУ, БУХАЕШЬ И ГАЗУЕШЬ! КУПИ НАМ МОРОЖЕНОЕ, ХОТЯ БЫ! Тодзи скривился. Мороженое. Серьёзно? Этот мелкий пацан звонит ему, чтобы попросить мороженое? В то время как он, Тодзи Фушигуро, только что спустил полмиллиона на вагю и вискарь? — СЛУШАЙ СЮДА, МЕЛКИЙ, — прорычал Тодзи. — МОРОЖЕНОЕ — ЭТО ДЛЯ ЛОХОВ. У ТЕБЯ ЕСТЬ ВОДА ИЗ-ПОД КРАНА — ПЕЙ И РАДУЙСЯ. А МНЕ НЕКОГДА С ТОБОЙ СЮСЮКАТЬСЯ, Я ЕДУ СВОЙ ПРАВИЛЬНЫЙ ПУТЬ ПРОКЛАДЫВАТЬ. В КАЗИНО. ТАМ МЕНЯ ЖДУТ МОИ ВОСЕМЬ ЛЯМОВ. И ОНИ СЕБЯ НЕ ПРОСЯТ МОРОЖЕНКУ, ЗАЯВЛЯЙСЯ ОНИ ВЕДУТ СЕБЯ ПРИЛИЧНО. — ТЫ УБЛЮДОК! — закричал Мегуми. — ТЫ НАС С ЦУМИКИ БРОСИЛ! У НАС ДАЖЕ ХЛЕБА НЕТ! А ТЫ ЕДЕШЬ ПРОЁБЫВАТЬ ДЕНЬГИ В КАЗИНО! ДА ЧТОБ ТЫ ТАМ ВСЁ ПРОИГРАЛ, И ЧТОБЫ ТВОЮ ТАЧКУ УГНАЛИ, И ЧТОБЫ ТЫ... Тодзи не дослушал. Он нажал на «отбой» и сунул телефон обратно в карман. Потом зачем-то посмотрел на своё отражение в зеркале заднего вида, увидел там опухшую рожу с красными глазами и сказал: — Вот же достали. Каждый хочет чего-то от меня. То бабки, то мороженка, то внимание. А я что, по-вашему, святой? У меня своя жизнь, бля. Он уже собирался снова нажать на газ, как вдруг в том самом зеркале заднего вида что-то мелькнуло. Сначала он подумал, что у него белочка. Ну, бывает: выпьешь три бутылки виски на голодный желудок, закусишь колбасой, которая, возможно, уже начала разлагаться, — и пожалуйста, в глазах начинают плясать огоньки. Тодзи потер глаза, отхлебнул ещё виски из бутылки, которую держал между колен, и снова посмотрел в зеркало заднего вида. Огоньки не исчезли. Они стали ярче. — Че за хуйня? — пробормотал он, прищуриваясь. В зеркале, на расстоянии примерно в полкилометра, горело что-то оранжевое. Очень оранжевое. Настолько оранжевое, что, казалось, сейчас загорится всё зеркало. И это «что-то» быстро приближалось. Тодзи сбросил газ до ста пятидесяти — не из осторожности, а чтобы рассмотреть, что там за херня. Он высунул голову в окно, прищурил свои зелёные глаза и всмотрелся в темноту. А через три секунды он понял, что либо окончательно слетел с катушек, либо мир сошёл с ума. Мотоцикл. Но не простой мотоцикл, а огненный адский аппарат, колёса которого пылали так, будто их окунули в бензин и подожгли. Из выхлопной трубы бил столб пламени высотой в три метра, а сам мотоцикл издавал звук, похожий на рыдание тысячи демонов, которых заставили слушать шансон. И на этом мотоцикле сидел всадник. Скелет. Да, самый настоящий человеческий скелет в чёрной кожаной куртке с шипами. Его череп был объят оранжевым пламенем, а в глазницах горели два красных угля, которые, казалось, смотрели прямо в душу. То есть, если бы у Тодзи была душа, но, как известно, он её пропил ещё лет в двадцать. Тодзи на секунду забыл, как дышать. А потом он сделал то, что делает любой адекватный человек при виде карающего духа ада: он высунулся из окна по пояс и начал орать. — Э, КОСТЯНАЯ БАШКА! — заорал Тодзи, размахивая бутылкой виски. — ТЫ КУДА ПРЕШЬ, А?! ЗДЕСЬ МАГИСТРАЛЬ, А НЕ ТВОЁ АДОВОЕ КОЛЬЦО! Призрачный гонщик не ответил. Он просто продолжал лететь на своём пылающем байке, постепенно догоняя Skyline. Его череп был бесстрастен (потому что череп, блядь, не может выражать эмоции), но в его глазах-угольках читалось что-то вроде глубочайшего раздражения. Тодзи это не остановило. Наоборот, безучастность скелета его разозлила. — ТЫ ЧЁ, ГЛУХОЙ?! — заорал он ещё громче. — Я С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮ, МРАЗЬ КОСТЯНАЯ! ИЛИ У ТЕБЯ УШЕЙ НЕТ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ СКЕЛЕТ?! АХАХА, СМОТРИТЕ НА НЕГО — У НЕГО УШЕЙ НЕТ! Призрачный гонщик поравнялся с ним. Теперь Тодзи мог разглядеть каждую деталь: его куртка была вся в шипах и заклёпках, его «волосы» (то есть, пламя) развевались на ветру, а из-под шлема (черепа) шёл лёгкий дымок. Тодзи понял, что это отличный момент, чтобы продолжить. — А ЧЕГО ТЫ ТАКОЙ СЕРЬЁЗНЫЙ, А?! — не унимался он. — ЖИЗНЬ — ЭТО КАЗИНО, ЧЕРЕП! ВОТ СМОТРИ: У МЕНЯ ВОСЕМЬ ЛЯМОВ, А У ТЕБЯ — ОДНИ КОСТИ. КОМУ ИЗ НАС ВЕСЕЛЕЕ? МНЕ! ПОТОМУ ЧТО Я ЕДУ ПРОЁБЫВАТЬ ДЕНЬГИ, А ТЫ — ЧЁ? КАРАТЬ ЗЛО? СКУКОТА, БЛЯ! ДАВАЙ ЛУЧШЕ СО МНОЙ! ТЫ БУДЕШЬ СВЕТИТЬСЯ В КАЗИНО, А Я БУДУ СТАВИТЬ НА КРАСНОЕ! ТВОЯ БАШКА ЖЕ КРАСНАЯ — ЭТО ЖЕ СЧАСТЛИВЫЙ ЦВЕТ! Призрачный гонщик медленно повернул голову. Его пылающие глазницы уставились прямо на Тодзи. И в этот момент Тодзи почувствовал жар. Не просто горячий воздух, а настоящий адский жар, от которого начали плавиться его пластиковые панели в салоне. Он услышал голос — не ушами, а прямо в мозгу. Глубокий, рычащий, похожий на треск костра из грешников: — Ты... ничтожество. Тодзи на секунду замер. А потом улыбнулся во весь рот, обнажив свои прокуренные зубы. — О, ЗАГОВОРИЛ! А Я УЖ ДУМАЛ, ТЫ НЕМОЙ! СЛУШАЙ, ЧЕРЕПОК, У ТЕБЯ ГОЛОС КАК У МОЕГО БУКМЕКЕРА, КОГДА ТОТ ССЁТСЯ ОТ МОИХ СТАВОК. ТЫ БЫ ЕЩЁ СКРИПНУЛ! Призрачный гонщик уже не просто смотрел — он прожигал Тодзи взглядом. Буквально. Потому что от его глазниц пошёл луч адского пламени, который чуть не подпалил боковое зеркало Skyline. — Э, ПОЛЕГЧЕ! — заорал Тодзи, уворачиваясь. — **ЭТО МАШИНА, А НЕ БАРБЕКЮ! У МЕНЯ, МЕЖДУ ПРОЧИМ, ТАЧКА ДОРОГАЯ, ВОСЕМЬСОТ ТЫЩ ОТДАЛ! НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ КАКОЙ-ТО СКЕЛЕТ С ПЫЛАЮЩИМ ЗАДОМ ЕЁ ПЛАВИЛ! И тут началось самое интересное. Призрачный гонщик, видимо, устал от этой болтовни и решил просто уехать. Он нажал на газ (или что там у него вместо газа, возможно, души грешников?), и его байк рванул вперёд с ускорением, от которого у Тодзи заложило уши. — А, НЕТ, СУКА, ТАК НЕ ПОЙДЁТ! — заорал Тодзи и вдавил педаль газа в пол. Skyline взревел, подпрыгнул на кочке и помчался следом. Тодзи вцепился в руль, как в последнюю надежду на проср, и заорал вслед огненному байку: — Я БЫСТРЕЕ! Я НА ЧЕТЫРЁХ КОЛЁСАХ, А ТЫ НА ДВУХ! ДАВАЙ, ПОСМОТРИМ, У КОГО БОЛЬШЕ ЯИЦ! Призрачный гонщик даже не обернулся. Он просто прибавил скорость. Байк выстрелил вперёд, оставляя за собой шлейф серы, дыма и расплавленного асфальта. Тодзи попытался его догнать, но через десять секунд понял, что это невозможно. Огненный мотоцикл летел со скоростью, которую даже его тюнингованный Skyline не мог развить. Триста, триста пятьдесят, четыреста километров в час — Тодзи сбился со счёта, потому что его спидометр заканчивался на двухстах, а стрелка уже давно ушла в отказ. — ДА КАКОЙ ЖЕ ТЫ МУДАК, А?! — крикнул он в пустоту, хотя Призрачный гонщик уже исчез за горизонтом. — УТИРАЕТЕСЬ ВСЕ! Я САМЫЙ БЫСТРЫЙ! А ТВОЙ БАЙК — КУЧА ДРЕВНИХ КОСТЕЙ НА КОЛЁСАХ! Он сбросил газ, тяжело дыша и вытирая пот со лба. В салоне пахло горелой проводкой и виски. Тодзи посмотрел на пассажирское сиденье, где лежал рюкзак с восемью миллионами, потом на зеркало заднего вида, где уже не было ни огня, ни дыма. И тогда он сделал глубокий вдох и выдал: — А вообще, этот скелет — красавчик. Молчаливый, без лишних слов, просто делает свою работу. В отличие от некоторых, кто звонит посреди ночи и просит купить мороженое. Не то что мой сын — тот только ныть и умеет. Он достал последнюю сигарету, прикурил её от зажигалки, выпустил клуб дыма в приоткрытое окно и ухмыльнулся. — Ладно, черепок, если ты ещё раз попадёшься — я тебя догоню. И мы вместе проебам мои деньги. Обещаю. И Тодзи Фушигуро, человек без проклятой энергии, без совести и без тормозов, нажал на газ и поехал дальше — в казино, к своей судьбе, к тотальному просру и к тому самому моменту, когда он собьёт Рику Оримото, даже не заметив этого. А огненный байкер уже был в трёх километрах впереди, и в его костяной голове пронеслась мысль: «Ебаный в рот, каких только придурков не встретишь на ночных трассах». Тодзи тем временем выехал на очередную прямую. Трасса была пустой, как кошелёк его сына Мегуми. На спидометре — 140. За окном — ночь, луна и полное отсутствие каких-либо признаков цивилизации. Он привычным движением потянулся за пачкой сигарет на торпедо. Нащупал пустоту. Пошарил рядом — там валялись только засохшая корка онигири и старый чек из ломбарда. — Что за нахуй? — вслух спросил Тодзи, сбавляя скорость до ста двадцати. Он открыл бардачок. Внутри, как обычно, царил апокалипсис: пистолет, три обоймы, зажигалка, какая-то женская заколка (непонятно чья), скомканная карта Токио с карандашной надписью «здесь жирно», и — о чудо! — одинокий пакетик с чаем. Пуэр. Тот самый, который ему подарила хипстерша после того, как он не убил её парня. Тодзи тогда сказал: «Спасибо, я выпью его с виски». Но виски он выпил, а чай так и остался лежать в бардачке, набираясь пылью и глубокой философской грустью. — Мальборо кончились, — констатировал Тодзи голосом капитана Очевидность. — Сука. Курить хотелось так, что першило в горле, а кончики пальцев мелко тряслись — то ли от никотиновой ломки, то ли от того, что он только что выдул пол-литра виски, запивая их пивом. Но, скорее всего, от того и другого вместе. В его башке медленно, как танк на ржавых гусеницах, зародилась гениальная идея. — А что, если... — пробормотал он, доставая пакетик пуэра. — Чай — это же листья. А сигареты — это тоже листья. По сути, однохуйственно. Да, для Тодзи Фушигуро табачные листья и ферментированный китайский чай находились в одной плоскости «растительная херня, которую можно поджечь и затянуться». Он не был учёным. Он не был знатоком химии. Он был просто мужиком, у которого кончились сиги, а до казино ещё двадцать минут езды. Тодзи положил руль на колено (потому что держать его двумя руками — это для лохов) и начал колдовать. Шаг 1. Добыча бумаги. В кармане куртки нашёлся чей-то рецепт. Судя по всему, рецепт от психиатра: «Флуоксетин 20 мг, принимать утром, избегать алкоголя». Тодзи вырвал половину листа, даже не прочитав. Бумага была тонкая, аптечная, идеально подходящая для самокрутки. Если не считать того, что на обратной стороне кто-то нарисовал грустного кота. — Пойдёт, — сказал Тодзи и чихнул. Шаг 2. Дозировка чая. Он отсыпал примерно треть пакетика прямо в ладонь. Пуэр выглядел как мелкая труха: тёмно-коричневая, почти чёрная, пахнущая землёй, мхом и древним китайским подвалом. Тодзи понюхал. Скривился. — Пахнет, как жопа моего букмекера, — резюмировал он. — Но курить будем. Несколько чаинок упало на сиденье. Несколько — на штаны. Одна, самая наглая, залетела прямо в открытую бутылку виски, стоявшую в подстаканнике. Тодзи забил на это. Виски с чаем — это, по сути, тот же коктейль, только горячий. Если не обращать внимания на мелкие листья, которые потом придётся выплёвывать. Шаг 3. Скручивание. Правой рукой (левая всё ещё удерживала руль коленом) Тодзи начал сворачивать самокрутку. Процесс был похож на попытку слепить снежок из мокрого песка, когда у тебя вместо пальцев — сосиски. Бумага рвалась. Чай сыпался. Тодзи матерился так, что, будь поблизости дети, их пришлось бы уносить в тяжёлой истерике. — Да ёбаный в рот! — заорал он, когда очередной комок чайной трухи выпал на пассажирское сиденье. — Какого хуя я не купил нормальные сигареты?! Но он не сдавался. Он, блядь, был Тодзи Фушигуро — человек, который не знал слова «невозможно». Для него «невозможно» — это когда нет денег на ставку в рулетку. А всё остальное — просто вопрос упорства и отсутствия инстинкта самосохранения. После третьей попытки самокрутка была готова. Кривая, толстая, с дыркой сбоку и торчащими чайными волокнами на конце. Она напоминала косяк, который скрутил слепой первокурсник в общаге после трёх банок энергетика. Тодзи посмотрел на своё творение с гордостью сапёра, который только что обезвредил бомбу, взявшись не за тот провод. — Гениально, — сказал он. — Я, блядь, гений. Он сунул самокрутку в рот. Подкурил от бензиновой зажигалки «Zippo» с потёртой гравировкой (на ней было выцарапано «Ты всё равно сдохнешь» — подарок бывшей подруги). Бумага занялась мгновенно. Тодзи сделал первую затяжку. И тут он понял, что совершил фатальную ошибку. Дым был уёбищным. Если обычный табачный дым — это терпкая, горьковатая, но привычная гадость, то чайный пуэр — это нечто иное. Это была смесь горящей соломы, прелых листьев, торфа и, кажется, кошачьей мочи. Он не имел ничего общего с никотином. Вообще. Никаких расслабляющих свойств. Никакого удара по рецепторам. Только горячая, едкая пыль, которая заполнила лёгкие, как если бы ты вдохнул содержимое пепельницы, смешанное с землёй из цветочного горшка. — БЛЯЯЯЯЯЯЯЯ! — заорал Тодзи, выплёвывая самокрутку на приборную панель. Он закашлялся. Нет, он не просто закашлялся — он заходился кашлем, как туберкулёзный больной на последней стадии. Глаза налились кровью. Из носа потекло что-то тёплое и жидкое (то ли сопли, то ли кровь, то ли конденсат от чайного пара). Он кашлял так, что машину начало вести по полосе, и только чудом он не вылетел на встречку. — ЭТО НЕ СИГАРЕТЫ! — орал он в пространство, давясь кашлем. — ЭТО, БЛЯДЬ, ПЫЛЕСОС! КТО ВООБЩЕ ПРИДУМАЛ КУРИТЬ ЧАЙ?! КИТАЙЦЫ?! НЕНАВИЖУ ЭТУ СТРАНУ! Температура в салоне, казалось, подскочила на десять градусов от одного только гнева. Самокрутка дымилась на пассажирском сиденье, прожигая маленькую дырочку в ткани. Тодзи не обращал на это внимания — он пытался отдышаться, вытирая слёзы (да, он плакал. От чая. Чёртов пуэр довёл его до слёз) рукавом куртки. — Никотина нет, — прохрипел он, когда кашель наконец немного утих. — Вообще нет. Я просто вдохнул горячий воздух с запахом дерьма. Зачем я это сделал? Ответа не было. Только тихое шипение тлеющей самокрутки и запах палёного пуэра, который теперь намертво въелся в обшивку Skyline. И в этот самый момент, когда Тодзи, красный, мокрый и полный ненависти к китайской культуре чаепития, пытался выковырять чаинки из зубов, его телефон зазвонил. Разрыдалась старая «Нокиа», лежавшая в подстаканнике рядом с виски (в котором теперь плавал чай). На экране высветилось имя: «ВЛАЖНЫЙ МАГДА». Для тех, кто не в курсе: Магда — это польская проститутка из Кабуки-тё, которую Тодзи подцепил прошлым летом после того, как проиграл всё, кроме трусов. Она была страшной, как грех, но делала минет с таким усердием, что даже Тодзи, повидавший многое, снимал перед ней шляпу (и штаны). Записана в телефоне как «Влажный Магда» потому, что у неё был характерный профессиональный рефлекс, из-за которого она постоянно облизывала губы. Или потому, что Тодзи было лень писать «Магда — проститутка». — Что ей надо? — рыкнул Тодзи, всё ещё отплёвываясь от чайной пыли. — Денег? В жопу. Минета? Тоже в жопу, у меня сейчас член чешется от этой долбаной самокрутки. Он нажал кнопку ответа, взял телефон свободной рукой (руль по-прежнему держал коленом) и рявкнул в трубку так, что динамик захрипел: — СЛУШАЙ СЮДА, ПОЛЬСКАЯ ШЛЮХА! ЧЕГО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ?! Я ТОЛЬКО ЧТО ЗАКУРИЛ ЧАЙ, ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ СИГИ КОНЧИЛИСЬ! У МЕНЯ ЛЁГКИЕ ГОРЯТ, В МАШИНЕ ВОНЯЕТ ПУЭРОМ, А ТЫ МНЕ ЗВОНИШЬ! ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ДЕНЕГ — ИДИ НАХУЙ! ЕСЛИ ХОЧЕШЬ МИНЕТА — ТОЖЕ ИДИ НАХУЙ, ПОТОМУ ЧТО У МЕНЯ СЕЙЧАС СТОЯК ОТ ЗЛОСТИ, А НЕ ОТ ПОХОТИ! В трубке повисла пауза. Потом раздался тот самый противный, скрипучий голос с ужасным польским акцентом: — Тодзи, дзиень добры... Это я, Магда. Я не хотеть деньги. Я хотеть, чтобы ты помог мне. Мой новый сутенёр — очень злой человек. Он бить меня каждый день. Ты же сильный... Помнишь, как ты выбросил того человека в окно? Сделай так снова, да? Тодзи закатил глаза. В салоне всё ещё воняло горелым чаем, и где-то на заднем сиденье тлела забытая самокрутка, но ему было плевать. — Магда, — сказал он устало. — У меня сейчас восемь лямов в рюкзаке. Я еду в казино, чтобы проебать их все за пятнадцать минут. Мне некогда разбираться с твоим сутенёром. Позвони в полицию. Или в посольство. Или просто перестань быть шлюхой, найди нормальную работу. Стань, блядь, программистом. Я хрен знает. — Но Тодзи... — голос Магды задрожал. — Ты же обещал... — НИЧЕГО Я НЕ ОБЕЩАЛ! — заорал Тодзи. — Я ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ, ЧТО Я ОБЕЩАЛ! Я ПЬЯНЫЙ БЫЛ! А ЕСЛИ Я ТРЕЗВЫЙ — ТО ТЕМ БОЛЕЕ ВСЁ ЗАБЫЛ! Магда, иди нахуй. И передай своему сутенёру, что он мудак. Но не потому, что он тебя бьёт, а потому, что он до сих пор не научил тебя нормально по-японски говорить! БЫВАЙ! Он нажал «отбой» с такой силой, что кнопка на телефоне хрустнула. Швырнул трубку на пассажирское сиденье — прямо поверх дымящейся самокрутки. — Вот же сука... — пробормотал он, почёсывая чесачку в районе паха (чайная пыль, видимо, вызвала аллергию, но Тодзи предпочитал думать, что это Магда так на него действует). — И какого хуя я вообще с ней связался? Ах да, она делает минет зубами... не больно, а как-то... необычно. Он выдохнул, вытер лицо рукавом, снова взялся за руль и нажал на газ. Самокрутка на пассажирском сиденье догорала, прожигая дыру в ткани и наполняя салон запахом подгоревшего китайского сена. Тодзи плевать. Он ехал дальше. До казино оставалось пятнадцать минут.

***

так, вернёмся немного назад. Юта Оккоцу — одиннадцатилетний задохлик из Сендая с синяками под глазами — живёт своей привычной жизнью, полной школьных издевательств и пассивного страдания. И тут его, как ураган, накрывает Рика Оримото. Нет, серьёзно. Рика — это девочка с характером бронепоезда и упрямством, достойным лучшего применения. Она быстро поняла, что «дружить» с Ютой означает не просто держать его за ручку на переменах, а полностью контролировать каждый аспект его жалкого существования. Начиная от того, какую ручку он должен подать ей на уроке, заканчивая тем, о чём он смеет думать по ночам. Как-то вечером, после очередного сеанса запугивания («Юта, ты меня любишь?» — «Д-да, Рика...» — «Вот и хорошо, а то я бы тебе яйца оторвала»), Рика заявила: — На следующей неделе мы едем в Токио. Юта, который сидел на корточках и пытался незаметно выковырнуть засохшую жвачку из-под стола, поднял на неё испуганные глаза. — Ч-что? Зачем? Рика посмотрела на него как на идиота. Она всегда на него так смотрела. Как будто он был не живым человеком, а вешалкой для её гениальных идей. — Затем, что я хочу на этот ваш... Токийский магический техникум. Там, говорят, круто. И вообще, я устала от этого Сендая, где единственная достопримечательность — это статуя кота у вокзала. Токио — это столица, Юта. Там будущее. Наше будущее. Она особенно выделила слово «наше», многозначительно глядя на него. Сразу было понятно: речь идёт не о туристической поездке. Это была репетиция. Рика хотела посмотреть, как Юта будет вести себя в мегаполисе, способен ли он не опозорить её перед... ну, перед кем? Перед прохожими, вероятно. Потому что все вокруг, по мнению Рики, только и ждали момента, чтобы оценить её гениальную способность выбирать парней. — Но, Рика, это же далеко, — пискнул Юта, предчувствуя неминуемую катастрофу своего кошелька, в котором лежало три смятых йены и талон на бесплатный суп. — И дорого. У меня нет денег... — МОИ родители заплатят! — рявкнула Рика. — Они вечно жалуются, что я ничего от них не хочу. Вот я и хочу. Хочу, чтобы мой жених увидел мир. Так они и сказали. Ну, или что-то в этом роде. Не перебивай, когда я говорю о серьёзных вещах! Юта понял, что спорить бесполезно. Бесполезно пытаться объяснить Рике, что его семья не настолько богата, чтобы оплачивать прихоти чужого ребёнка. Бесполезно говорить, что он, возможно, хотел бы потратить эти выходные на то, чтобы поспать и никого не видеть. Рика уже всё решила. Она всегда всё решала. Итак, место действия — пустырь рядом с проезжей частью в одном из спальных районов Токио. Это не просто пустырь, а настоящая жемчужина городского пейзажа: бетонные плиты, торчащие из земли, как гнилые зубы; кусты, которые, кажется, помнят ещё бомбардировки Второй мировой; пара ржавых качелей без сидений; и, конечно, горы мусора — пластиковые бутылки, окурки, использованные презервативы и одна забытая кем-то левая кроссовка 42-го размера. Атмосфера — просто зашибись. Романтика. Мечта любого одиннадцатилетнего романтика, который хочет признаться в любви под аккомпанемент запаха кошачьей мочи и звуков проезжающих мимо грузовиков. Именно сюда Рика Оримото притащила своего «парня» — Юту Оккоцу, тощего, вечно испуганного мальчика с синяками под глазами, который выглядел так, будто его только что отбили у банды гопников, а он всё ещё не понял, живой он или уже нет. — Юта, смотри, как тут красиво! — воскликнула Рика, раскинув руки в стороны, словно она стояла на вершине Эвереста, а не посреди помойки. Юта моргнул. Посмотрел на разбитую бутылку под ногами. Потом на бездомного кота, который вылизывал себе яйца в двух метрах от них. — Да... красиво, — выдавил он с такой убеждённостью, что любой зритель понял бы: он врёт как сивый мерин. Но Рике было плевать. Рика Оримото в свои одиннадцать была девочкой с характером. Не просто с характером — с характерищем, который мог конкурировать по силе с проклятой энергией её будущего трупа. Она носила аккуратную школьную форму, белые гольфы и бантик в волосах, но в глазах у неё горел огонь тирана, который знает: мир вертится вокруг неё, а если нет — то он просто неправильно настроен. — Слушай меня внимательно, Оккоцу, — начала Рика, уперев руки в боки и встав в позу, которую она, видимо, подсмотрела в каком-то дораме про корпоративных начальников. — Я тут подумала... Юта вздрогнул. Фраза «Я тут подумала» в исполнении Рики обычно означала, что сейчас на него обрушится очередной ультиматум, от которого у него зачешутся яйца (если они у него уже зачесались — в одиннадцать лет этот вопрос дискуссионный). — ...когда мы вырастем, — продолжила Рика, — мы поженимся. Тут надо отметить, что Рика не спросила. Она не сказала «а давай поженимся?» или «как ты смотришь на то, чтобы...». Нет. Она сказала это тоном, которым отдают приказы в армии. Типа «завтра в шесть утра построение, опоздавших расстреляем». Юта Оккоцу, будучи тихим, забитым ребёнком с низкой самооценкой и комплексом жертвы (спасибо школьным хулиганам, которые лупили его за то, что он «странный»), конечно же, не посмел возражать. — А... ага, — выдавил он, криво улыбнувшись. — Поженимся. Эта улыбка была похожа на улыбку человека, которого взяли в заложники и заставляют радоваться на камеру. Губы растянуты, но глаза полны ужаса и глухого отчаяния. Юта прекрасно понимал, что спорить с Рикой — всё равно что спорить с ураганом. Бесполезно и чревато травмами. Рика осталась довольна. — Вот и хорошо! — кивнула она. — А то я знаю этих мальчиков. Они сначала обещают, а потом бегают за другими девчонками. Но ты не такой, правда, Юта? — Не такой, — покорно согласился Юта, хотя в его голове уже пронеслась паническая мысль: «А если я всё-таки захочу сбежать? Куда я побегу? У меня даже карманных денег нет на автобус». Рика подошла к нему поближе и ткнула пальцем в его впалую грудь. — И запомни: я буду главной в семье. Ты будешь сидеть с детьми, готовить ужин и мыть посуду. А я буду работать. Или не работать. Я ещё не решила. Но ты будешь делать всё, что я скажу. Договорились? — Договорились, — кивнул Юта, чувствуя, как внутри него умирает последняя надежда на светлое будущее. Он уже сейчас представил себя в фартуке с рюшами, с младенцем на руках и сковородой, на которой подгорает яичница, а Рика сидит на диване, листает журнал и командует: «Юта, принеси тапки! Юта, включи телевизор! Юта, иди в магазин, у нас печенье кончилось!». И он, конечно, пойдёт. Потому что он Юта Оккоцу — главный куколд района. Рика между тем разошлась. Она начала рассказывать, какая у них будет свадьба. — Платье я хочу белое, с длинным шлейфом. И фату. И чтобы было много цветов. И чтобы все плакали от счастья. А ты наденешь костюм. Чёрный. С галстуком-бабочкой. Терпеть не могу обычные галстуки. Юта кивал. Он никогда не носил костюмов. Он вообще носил только то, что давала мать, потому что у него не было ни вкуса, ни желания что-либо выбирать. Но сейчас он кивал, потому что кивать было проще, чем спорить. — И мы поедем в свадебное путешествие, — продолжала Рика, размахивая руками, словно дирижёр. — На Гавайи. Или в Париж. Или в оба сразу. И будем есть мороженое каждый день. Ты любишь мороженое, Юта? — Люблю, — сказал Юта. Он вообще любил любую еду, потому что дома иногда не хватало даже риса, но Рика об этом не знала. — Тогда мы будем есть мороженое каждый день! По три порции! Нет, по пять! Потому что когда я вырасту, я не буду толстеть. У меня хороший метаболизм. Юта посмотрел на Рику. Она была не толстой, но и не худой — обычная девочка. Он подумал: «Интересно, а она знает, что от пяти порций мороженого в день можно получить диабет?». Но, конечно, не сказал. Потому что сказать такое Рике — всё равно что пнуть улей с осами. Пустырь, где они «тусили», находился в непосредственной близости от оживлённой проезжей части. Буквально в двадцати метрах. Между пустырём и дорогой был только покосившийся металлический забор с дырами, через которые любой пьяный водитель мог бы случайно проехать, даже не заметив. Справа от пустыря светофор. Слева — пешеходный переход. Вокруг — ни души. Идеальное место для романтических планов, потому что никто не мешает. Идеальное место для того, чтобы тебя сбила машина, потому что никто не придёт на помощь. Но Рика об этом не думала. Ей было плевать на безопасность. Ей было плевать на правила дорожного движения. Ей вообще было плевать на всё, кроме своей великой любви к Юте и своего великого плана сделать из него подкаблучника. Юта, впрочем, тоже не думал об опасности. Он думал о том, как бы ему незаметно спрятаться в кустах и поплакать. Но не мог, потому что Рика держала его за руку мёртвой хваткой. — Юта, смотри! — вдруг воскликнула Рика, показывая пальцем куда-то в небо. — Облако похоже на сердечко! Это знак! Юта поднял голову. Облако было похоже на расплющенный ватный диск, но он послушно кивнул: — Да, похоже. — Это знак того, что мы будем вместе навсегда! — заявила Рика. — Ты никогда от меня не уйдёшь! Никогда-никогда-никогда! И она так сильно сжала его руку, что Юта едва не взвизгнул. Но он стерпел. Потому что он — куколд. И его удел — терпеть. Так они стояли на пустыре: Рика — радостная, полная сил и энтузиазма, строящая воздушные замки; Юта — бледный, испуганный, с натянутой улыбкой человека, которого только что приговорили к пожизненному рабству. Они не знали, что через несколько минут их жизнь разделится на «до» и «после». Что Рика успеет только толкнуть Юту в сугроб — и всё. Что её голова встретится с капотом подержанного Nissan Skyline, за рулём которого сидит пьяный мудила с чайной пылью в лёгких и членом на мокром месте. Но это уже совсем другая история. А пока — Рика прыгала на одной ножке, хлопая в ладоши: — Юта, давай потанцуем! Как на свадьбе! Юта вздохнул и сделал шаг вперёд, готовясь к своему первому (и последнему в этой жизни) танцу с Рикой. Но никогда не суждено было им станцевать. Потому что вдалеке послышался рёв мотора. Громкий, злой, с характерным перегаром. — Ой, а что это? — спросила Рика, поворачивая голову в сторону дороги. Юта тоже посмотрел. И увидел, как на бешеной скорости к ним приближается чёрная машина с разбитой фарой, из которой торчит голая нога (но это уже детали). — ...Рика, — сказал Юта. — Кажется, нам лучше отойти. Но Рика только засмеялась. — Глупости, Юта! Это просто машина. Она же нас не собьёт. У водителя есть глаза, правда? О, ирония. Какая же чёртова, жирная, сраная ирония.

***

Итак, Тодзи только что закончил разговор с польской шлюхой Магдой. Телефон он швырнул на пассажирское сиденье, прямо поверх дымящейся самокрутки из чая пуэр. В салоне воняло горелыми листьями, перегаром и мужским отчаянием. На спидометре — 130 км/ч. Впереди — прямая трасса без единой машины. Идеальные условия для гениального эксперимента. Проблема была в следующем: обе руки Тодзи были заняты. Левая рука — чесала правое ухо, потому что после курения чая у него началась какая-то аллергическая реакция, и теперь всё лицо зудело, как после ночёвки в общежитии таджикских гастарбайтеров. Правая рука — держала бутылку виски, из которой он только что отхлебнул, чтобы смыть вкус горелого пуэра. Бутылку бросать было жалко — там ещё оставалось граммов двести, а Тодзи не из тех, кто выливает алкоголь. Даже если этот алкоголь уже плавал вперемешку с чайной трухой и, кажется, каким-то дохлым комаром. — Водить одной рукой? — вслух рассуждал Тодзи, глядя на пустую дорогу. — Скучно. Не по-пацански. Я, блядь, Тодзи Фушигуро — легендарный убийца магов. Я не могу уподобляться этим жалким смертным, которые держат руль двумя руками и смотрят на дорогу. Я выше этого. Он посмотрел вниз. На свои штаны. На ширинку, которая, кстати, так и осталась расстёгнутой после того, как он чесал чесачку в районе паха. И тут его осенило. Это было не просто озарение. Это было просветление уровня Будды, только вместо нирваны — многокилометровая трасса и полное отсутствие здравого смысла. — А что, если... — медленно произнёс Тодзи, как персонаж фильма ужасов, который только что понял, как победить монстра. — Что, если я буду управлять машиной... ХУЕМ? Он задумался на секунду. В его голове, где обычно царила тишина, нарушаемая лишь скрипом нейронов, сейчас зажужжала логическая цепочка. — Руками я занят. Ногами тоже — одна на газе, вторая чешет левую коленку. Остаётся только одна часть тела, которая достаточно длинная, чтобы дотянуться до руля, и достаточно твёрдая, чтобы передать усилие. Да, блядь. Это гениально. Он не был инженером. Он не был биомехаником. Он даже не был человеком, который умеет менять колесо без помощи букмекера. Но сейчас он чувствовал себя Эдисоном, Теслой и Кулибиным в одном флаконе, замешанном на виски и чайной пыли. Тодзи принял решение. Быстро, как всегда, когда дело касалось чего-то идиотского. Первым делом он сбросил скорость до 100 км/ч — для безопасности. Мало ли, на повороте член соскользнёт, а он не хочет разбить тачку, потому что следующую он сможет купить только после удачного заказа, а заказов в последнее время было мало — экономический кризис, сука. Вторым делом — он полностью расстегнул ширинку. Не просто молнию, а вообще все пуговицы на штанах, чтобы ничего не сковывало движения. Штаны сползли до колен, открывая его «боевой инструмент» навстречу прохладному ночному воздуху. — Свобода! — провозгласил Тодзи, и в это слово он вложил весь пафос заключённого, который только что сбежал из тюрьмы. — Ничто не должно мешать творчеству. Третьим делом — он приподнялся на сиденье, чтобы обеспечить правильный угол атаки. Руль находился на уровне его таза. Идеально. Как будто этот Nissan Skyline проектировали специально для управления членом. — Японские инженеры, — усмехнулся Тодзи. — Они, конечно, мудаки, но иногда у них бывают правильные мысли. Вот это я называю эргономика. Он наклонился вперёд, упёрся своим достоинством прямо в нижнюю часть рулевого колеса, и сделал пробное движение. Руль чуть-чуть повернулся влево. — О, ЙОБАНАЯ МАТЬ! — заорал Тодзи от восторга. — РАБОТАЕТ! Я, БЛЯДЬ, ГЕНИЙ! Итак, Тодзи отпустил руль полностью. Теперь его руки были заняты благородными делами: левая чесала левую же подмышку, правая — держала бутылку виски, из которой он время от времени отпивал, чтобы смазывать горло после чайного смога. Машина ехала по прямой. Член Тодзи упирался в руль с силой, достаточной, чтобы удерживать его в нулевом положении. Это требовало определённого напряжения мышц таза, но Тодзи был мужчиной тренированным — после стольких лет беготни от полиции и прыжков с высоты его мышцы таза были как канаты. — Главное — плавность, — бормотал он, делая глоток виски. — Резкие движения хуем могут привести к аварии. Нужно чувствовать своего железного коня. Мы с ним одно целое. Вернее, мы с ним... Ну, ты понял. Он начал экспериментировать с поворотами. Поворот налево: Тодзи напрягал левую сторону таза, смещая центр тяжести влево, и одновременно делал лёгкое вращательное движение членом по часовой стрелке. Руль послушно поворачивался. Машина уходила влево. Идеально. Поворот направо: То же самое, но с правой стороны и вращение против часовой стрелки. Член скользил по пластиковой обшивке руля, издавая лёгкий свистящий звук. Тодзи чувствовал себя пилотом истребителя, только вместо джойстика — собственный пенис. — Это даже удобнее, чем руками! — удивился он. — Член тоньше и чувствительнее. Я чувствую каждую неровность на дороге! Это, блядь, обратная связь от автомобиля! Почему конструкторы ещё не придумали такое? Он уже представлял, как придёт в тюнинг-ателье и закажет специальное углубление в руле для более надёжного захвата. Может быть, с подогревом? Или с вибромассажем? Хотя вибрация — это уже лишнее, он не настолько извращенец. Тодзи чувствовал себя королём мира. Вокруг ни души. Ночь. Трасса. Скорость — 120 км/ч. Он сидит за рулём с голым членом, управляя автомобилем силой своих тазовых мышц, попивая виски из горла и не обращая внимания на то, что где-то на пассажирском сиденье тлеет самокрутка, прожигающая дыру в обшивке. — Вот что значит — настоящий мужик, — разглагольствовал он в пустоту. — Ты, обычный человек, ездишь на автопилоте и боишься снять руки с руля. А я, Тодзи Фушигуро, — я слился с машиной в экстазе. Мы единое целое. Мой член — продолжение рулевой рейки. Моя мошонка — датчики слепых зон. Мои яйца — подушки безопасности. Только они, блядь, стреляют вперёд, а не в стороны. Он заржал собственной шутке. Громко, раскатисто, с кашлем и икотой. Виски плеснулся из бутылки прямо ему на штаны, но ему было плевать. Штаны и так уже были мокрыми от чайного пота и бог знает чего ещё. Но, как известно, любая гениальная идея, рождённая в состоянии алкогольного опьянения, имеет свойство заканчиваться одинаково: жёпой. Тодзи слишком расслабился. Он начал думать о том, что ему нужно купить в казино — поставить на чёрное или на красное, взять с собой побольше виски или ограничиться пивом, стоит ли позвать шлюху на ночь или просто проебаться и уснуть в машине. И в этот момент его член, который до сих пор работал как швейцарские часы, начал предательски сморщиваться. — Э, э, э! — испуганно воскликнул Тодзи, чувствуя, как его хватка на руле ослабевает. — Ты чё, сука?! Я тебя не звал! Работай, я сказал! Но член не слушался. У него были свои планы. Во-первых, ночь была холодной, а он торчал на морозе уже минут десять. Во-вторых, виски в крови расширяет сосуды, но расслабляет мышцы — и вот тут-то и крылась проблема. В-третьих, организм Тодзи, видимо, наконец вспомнил, что ему уже за тридцать, и такие эксперименты в его возрасте могут закончиться травмой, которую даже целители из клана Дзэнин не вылечат. — НЕТ! — заорал Тодзи, пытаясь напрячь таз. — НЕ СМЕЙ! Я ТЕБЯ ВЫРАСТИЛ, Я ТЕБЯ И УБЬЮ, ПОНЯЛ?! ВЕРНИСЬ В СТРОЙ, ЕБАНАЯ ПИСЮЛЬКА! Но было поздно. Член окончательно потерял эрекцию и просто выскользнул из-под руля, ударившись о пластиковую панель с неприятным влажным шлепком. Руль резко дёрнулся в сторону, потому что теперь его ничто не удерживало. Машина повела. — ААААА, СУУУУКИИИИ! — завопил Тодзи, хватаясь руками за руль, но руки были заняты: в правой — бутылка виски, в левой — телефон, который он поднял с сиденья, чтобы выключить. Он бросил телефон, бросил бутылку, но было уже поздно. Член болтался на свободе, штаны сползли до щиколоток, машина виляла по трассе, из салона несло горелым пуэром, виски разлился по полу, и в этот самый момент... ...впереди загорелся зелёный свет на пешеходном переходе. И две маленькие фигурки начали переходить дорогу. — А, — сказал Тодзи, глядя на них мутными глазами. — ЁБАНАЯ МАТЬ.