«План "Бабки на ветер": Магическая битва в стиле Квентина Тарантино»

Тодзи летел по пустынной ночной трассе. За окном его новых (на самом деле убитых в хлам) Жигулей ВАЗ-2106 свистел ветер, из динамиков доносился хриплый голос какого-то русского шансонье, а сам Тодзи сидел за рулём с сигаретой в зубах и пустой бутылкой из-под виски между ног. Он только что снова проиграл всё, что у него было — около трёх тысяч йен, найденных в кармане куртки, спустил на орлянку в подворотне. И теперь ехал в никуда, потому что ехать было больше некуда. Спидометр показывал сто сорок. Тодзи смотрел на дорогу, но видел перед собой только злость и безнадёгу. И тут в его голове, будто назойливый комар, зазвенел вопрос, который мучил его с того самого дня, когда он сбил семейку Итадори. — Этот мозг... — пробормотал он, выпуская дым в треснувшее лобовое стекло. — Какого хуя он был похож на Крэнга из «Черепашек-ниндзя»? Он задумался. А думать за рулём на скорости сто сорок, когда ты пьян в усмерть и у тебя нет тормозов, — это плохая идея. Но Тодзи Фушигуро всегда славился плохими идеями. Он начал вспоминать. Крэнг, если кто не в курсе, — это розовый мозг с глазами и щупальцами, который живёт в животе у робота и постоянно орёт: «Черепашки-ниндзя, вы пожалеете!». Тодзи смотрел этот мультик в детстве, пока его отец не выкинул телек в окно. А теперь представьте: из головы Каори Итадори вылезает точно такой же розовый мозг, только с фиолетовым свечением. И орёт: «Ты разрушил мой план, водила!». И убегает в канализацию. — Да это же вылитый Крэнг! — осознал Тодзи. — Тот же размер, те же щупальца, та же манера шипеть и угрожать. Только цвета другие. И, блядь, вместо робота — женщина. Ну, которая теперь труп. Он хлопнул себя по лбу. — Я сбил человека, а оттуда вылез Крэнг! Я, Тодзи Фушигуро, живу в японском мультике про магию, и тут появляется американский злодей из восьмидесятых! Да какого хуя?! И в этот момент его Жигули, которые и так еле держались на дороге, начали вилять. Потому что Тодзи, увлечённый своими мыслями о Крэнге, отпустил руль, чтобы развести руками. — Крэнг! — заорал он. — Мозг в банке! Или не в банке, а в бабке! Но суть-то одна! Он забыл, что его правая нога всё ещё давит на газ, а левая — спит после того, как он сидел на ней три часа. Машина пошла вправо, потом резко влево, потом передние колёса наехали на что-то масляное, и Жигули закрутились, как юла на льду. — Ой, бля! — успел крикнуть Тодзи, прежде чем его развалюха влетела капотом в бетонный столб с такой силой, что двигатель вылетел нахуй и покатился по асфальту, обгоняя машину. БУУУМ! Капот сложился гармошкой. Лобовое стекло осыпалось градом осколков прямо на голову Тодзи. Подушка безопасности, если она вообще была в этой машине (спойлер: не было), не выстрелила. Зато из-под капота повалил чёрный дым, а радиатор чихнул антифризом в лицо водителя. Тодзи сидел, пристёгнутый старым ремнём, который треснул, но выдержал. Из носа текла кровь. На лбу — свежая ссадина. Сигарета выпала изо рта и зажгла ему штанину. — ДА ПОЧЕМУ, БЛЯДЬ?! — заорал он, сбивая пламя рукой. — ЭТО УЖЕ ТРЕТЬЯ ТАЧКА, КАРЛ! ТРЕТЬЯ! Я ТОЛЬКО ВЧЕРА ЭТИ ЖИГУЛИ УГНАЛ! А СЕГОДНЯ — ВСЁ! Он вылез из машины, шатаясь. Ноги подкашивались. В ушах звенело. Перед глазами всё плыло, но он всё равно обернулся, чтобы посмотреть на результаты своей гениальной езды. Жигули больше не существовало. Точнее, оно существовало как груда металлолома, в которую был вписан бетонный столб. Колёса разлетелись в разные стороны. Багажник открылся, и оттуда вывалился мешок картошки, который Тодзи так и не успел продать. Картошка покатилась по асфальту, смешиваясь с осколками фар и каплями антифриза. — Ну и похуй, — сказал Тодзи, хотя внутри него всё кипело. — Мне эта тачка не нравилась. Она воняла луком и безнадёгой. Как и первая. Он достал из кармана мятую пачку «Мальборо», вытряхнул последнюю сигарету, но она сломалась пополам. Тодзи выбросил её в лужу с антифризом и выругался так, что даже столб, казалось, поёжился. Он сел на обочину, прямо на холодный асфальт, и задумался. Нет, не о том, как жить дальше. А о том, как так вышло, что его жизнь превратилась в цирк. — Сначала я сбил какую-то девку, — бормотал он, почёсывая затылок. — Из неё, кстати, потом вылезла проклятая подруга. Потом я сбил семейку. Из бабы вылез Крэнг. Крэнг, блядь! Розовый мозг с глазами! Он убежал в канализацию и обещал вернуться. А теперь я разбил третью машину за месяц, потому что вспоминал Крэнга. Он почесал репу ещё раз, но чесотка не проходила. Наверное, это были вши. Или последствия чайной самокрутки. — И самое обидное, — продолжил он, обращаясь к разбитому столбу, — что я так и не понял, зачем Крэнгу понадобилось рожать ребёнка. Этот розовый мозг, блядь, хотел создать «идеальный сосуд» для какого-то демона. А в итоге получил лобовое стекло от Жигулей на скорости сто пятьдесят. Он замолчал, потом добавил: — Какой же мир долбаный. Тут тебе и магия, и Крэнг, и фембои, и советские автомобили. Я, наверное, сплю. Или умер ещё тогда, когда впервые проиграл в казино. А сейчас мне всё это снится. Но чесотка не проходила, а асфальт был холодным и реальным. Значит, это не сон. Это была его новая, ебанутая реальность, в которой мозги сбегают в канализацию, а Тодзи Фушигуро, величайший убийца магов, остаётся без тачки, без денег и без сигарет. Он встал, отряхнул штаны (на которых всё ещё дымилась дыра от упавшей сигареты), и побрёл вперёд — туда, куда глаза глядят. А глаза глядели в сторону окраины, где начинались убогие времянки и пахло борщом. Он шёл по грязной улице, переступая через лужи и пустые бутылки. Фонари горели через один, асфальт кончился, сменившись грунтовкой. Вдалеке показались покосившиеся заборы, сушилки с бельём и вывески на непонятном языке. — Ну точно, Польша, — пробормотал Тодзи, почесав свой шрам на губе. — Или Чехия. Или та самая Ровно, о которой говорили те два лоха. Он подошёл к покосившимся воротам, на которых была прибита табличка: «Czeski Bar», и ниже от руки: «Вход только для своих. Посторонним — нахуй». Тодзи усмехнулся, толкнул калитку и шагнул внутрь. Вокруг было темно, грязно и шумно. Где-то лаяла собака, кто-то матерился на русском, а из подвала доносились звуки игры в карты и пьяные крики: «Бей! Бей его, козла!». Тодзи остановился посреди этого ада, зажёг последнюю спичку (зажигалку он проиграл в орлянку), прикурил от неё найденную на земле бычок и сказал сам себе: — Ну что, Тодзи. Добро пожаловать в гетто. Здесь ты будешь жить, пока не накопишь на новую тачку. Или пока не встретишь следующего Крэнга. А он встретится, я уверен. Он затянулся, выпустил дым в ночное небо и пошёл в сторону подвала, откуда доносился шум. Потому что, когда у тебя нет ничего, кроме похмелья и безнадёги, единственное, что остаётся — это найти игру, где можно проиграть последние трусы. Тодзи зашёл на территорию, которую местные называли «маленькая Польша», а по факту — цыганский квартал на окраине Токио. Как он сюда попал? На своих двоих, после того как разбил вторые Жигули о столб, вспоминая Крэнга из «Черепашек-ниндзя». Голова болела, штаны дымились, а в карманах ветер свистел. Вокруг были покосившиеся времянки, натянутые верёвки с разноцветным бельём, и всюду бегали чумазые дети с огромными глазами и вороватыми ухмылками. Из подворотен доносился аккордеон, чья-то пьяная песня на непонятном языке и запах жареного лука. — Ну точно, Европа, — буркнул Тодзи, вытирая разбитую губу. — Только чёрт знает какая. Он побрёл по грязной улице, переступая через дохлых крыс и пустые бутылки. С каждым шагом его настроение ухудшалось. Денег нет. Сигарет нет. Тачки нет. Даже зажигалки нет. А тут ещё эти... Из-за угла выскочили два пацана. Лет по десять-одиннадцать. Грязные, лохматые, одетые в какие-то взрослые пиджаки, болтающиеся на них, как на пугалах. Лица чумазые, глаза чёрные и хитрые. На одном — кепка с надписью «Adibas», на втором — рваные джинсы, которые держались на честном слове и верёвке вместо ремня. Тодзи сразу подумал: «Цыгане. Или румыны. Или поляки-неудачники. Или всё вместе». — Пана, пана! — заверещал первый, цепляясь Тодзи за рукав куртки. — Дай денег! Очень кушать хочется! Дай сто йен! Или тысячу! Или пять тысяч! — Мы не есть целый день! — подхватил второй, заглядывая Тодзи в глаза с таким выражением, будто сейчас вытащит из кармана кошелёк и скажет «сюрприз». — Ты богатый, пана! Вид такой! У тебя же есть деньги? Тодзи отдёрнул руку и смерил пацанов взглядом, которым обычно смотрят на тараканов на кухне. — Чего вам надо, голодранцы? — рявкнул он. — Я сам без денег! И без сигарет! И без тачки! Что вы ко мне привязались?! — Ай-яй-яй, какой злой! — зацокал первый, отступая на шаг. — Пана, ты извини, мы просто хотим кушать. Может, у тебя есть еда? Ну, бутерброд? Или огрызок? — Или зажигалка? — добавил второй, незаметно запуская руку в карман куртки Тодзи. Но Тодзи не был бы Тодзи, если бы не заметил эту проворную конечность. Он перехватил руку пацана, сжал её так, что тот пискнул, и прорычал: — У меня хуй тебе в кармане, а не зажигалка! Валите отсюда, пока я вас обоих не привязал к тому столбу и не заставил петь гимн Японии! Цыганята отскочили, но не убежали. Они встали в сторонке, переглянулись и начали что-то быстро шептать друг другу на своём языке — что-то вроде «баро, лаки, драк» и «кусу кхамма». Тодзи не понял ни слова, но уже собрался плюнуть и уйти, как вдруг в конце улицы показались две фигуры. Шли они важно. Впереди — высокий мужчина лет под тридцать, смуглый, в белой фуражке-капитанке, тёмных очках и модном костюме «Armani» (скорее всего, подделка, но с иголочки). За ним, запыхавшись и отставая, семенил высокий худой старик с седыми усами, в старомодном пенсне на носу и с тростью, которую он использовал не для опоры, а чтобы тыкать в окружающих. Тодзи сразу узнал стиль: первый был похож на мелкого мошенника с претензией на аристократизм, второй — на обедневшего барина, который не мылся уже неделю, но считает себя выше всех. Остап Бендер и Ипполит Матвеевич Воробьянинов (Киса). Современные версии. Они не умерли в 30-х, а каким-то чудом дожили до эпохи Токио, и теперь снова бродили по миру в поисках сокровищ — а именно 12 стульев с бриллиантами, которые до сих пор не нашли. — Ипполит Матвеевич, — говорил Остап, не глядя на старика. — Вы опять отстали. В таком темпе мы стулья найдём только к вашему столетию. А оно, если верить вашей морде, не за горами. — Молчите, Бендер! — шипел Киса, поправляя пенсне. — Я бы вас уже давно... Но мы связаны одним делом. Эти дети... вы уверены, что они нам нужны? Остап остановился, заметив цыганят и угрюмого мужика в драной куртке (Тодзи). — О, а вот и они! — сказал Остап, указывая на пацанов тростью. — Дефективные экземпляры. Но для нашего плана — в самый раз. Остап подошёл к цыганятам, схватил первого за ухо и приподнял так, что тот взвизгнул. — Вы чего шляетесь, оболтусы? — спросил Бендер на чистом русском (но Тодзи-то думал, что это польский или румынский). — Я же вам сказал: ждите у той помойки! Мы отлучились на пять минут, а вы уже тут, клянчите у какого-то бомжа? — Дяденька, он денег не дал! — заныл второй цыганёнок, показывая на Тодзи. — Мы просто попросили, а он чуть руку не сломал! — Правильно сделал, — кивнул Киса, подходя ближе. — С такими дефективными детьми нужно жёстко. Бендер, может, оставим их здесь? Только время на них теряем. — Нет, Ипполит Матвеевич, — Остап отпустил ухо и скрестил руки на груди. — Эти двое — идеальные искатели стульев. У них нюх на чужое добро. Им сам бог велел обшаривать помойки и подвалы. А мы с вами будем управлять процессом. — Так, а это кто? — Киса наконец обратил внимание на Тодзи, который стоял с каменным лицом и пытался понять, на каком языке эти люди говорят. — Не знаю, — пожал плечами Остап. — Местный бомж. Видимо, тоже клянчил. Идите своей дорогой, любезный, у нас тут коммерческий разговор. Тодзи не понял ни слова. Он слышал только: «бла-бла-бла, стулья, бла-бла-бла, дефективные». На каком наречии это было? Похоже на русский, но с каким-то странным акцентом. Или украинский? Или белорусский? Тодзи, который едва знал японский и мат на русском из сериалов про бандитов, ничего не разобрал. — Эй, вы! — рявкнул он наконец. — ЧЕГО ТРЕЩИТЕ?! КТО ВЫ ТАКИЕ?! Остап и Киса уставились на него. — Что он сказал? — спросил Киса, поправляя пенсне. — Понятия не имею, — ответил Остап. — Кажется, по-японски. Или по-китайски. — Я ТОДЗИ ФУШИГУРО, МАТЬ ВАШУ! — заорал Тодзи, переходя на чистый мат. — ВЫ КТО ТАКИЕ, БЛЯДЬ?! ЭТО МОЁ ГЕТТО! Я ЗДЕСЬ ПЕРВЫЙ БОМЖ! Он размахивал руками и плевался слюной. Цыганята попятились. Киса взял паузу, а Остап пожал плечами. — Ничего не понимаю, — сказал Бендер. — Но, судя по интонации, он недоволен. — А вы бы были довольны, если бы к вам пришли и назвали бомжом? — заметил Киса. Тодзи продолжал: — ИДИТЕ НАХУЙ СО СВОИМИ СТУЛЬЯМИ! Я НЕ ПОНИМАЮ, ЧЕГО ВЫ ПИЩИТЕ! МОЖЕТЕ ГОВОРИТЬ ПО-ЯПОНСКИ?! А НЕТ — ТАК И РАЗГОВОР БУДЕТ КОРОТКИМ! Он сжал кулаки. Киса, испугавшись, спрятался за Остапа. — Бендер, у этого субъекта явно не все дома, — прошептал он. — Давайте уйдём, пока он не набросился. — Не кипятитесь, Ипполит Матвеевич, — спокойно ответил Остап. — Это просто крик души. Видно, человек потерян. По глазам вижу — он такой же авантюрист, как и мы. Он повернулся к Тодзи и сказал на ломаном японском: — Сумимасен, додзо… э-э-э… туалет? Нет, не то. Мы искать… стул! Двенадцать стул! Вы помогать? Деньги будут! Тодзи услышал знакомое слово «деньги» и немного расслабился. Но всё равно не понял, при чём тут стулья. — ЧТО ВЫ МНЕ ТОЛКУЕТЕ, КОЗЛЫ?! — снова заорал он. — КАКИЕ ДЕНЬГИ?! У МЕНЯ ИХ НЕТ! ВСЕ ПРОИГРАЛ! А ЕСЛИ ВЫ МНЕ НЕ ОТВЕТИТЕ, Я ВАМ ВСЕМ ГОЛОВЫ ОТОРВУ! Остап понял, что с этим мужиком каши не сваришь. Он махнул рукой, подозвал цыганят и сказал им по-русски: — Ладно, идёмте, дефективные. За мной. А то мы с Кисой вас уже заждались. Помните уговор: вы находите 12 стульев с бриллиантами, а мы вас не продаём в рабство. Всё просто. — А куда продадите? — спросил один цыганёнок с надеждой (почему-то с надеждой). — В Папуа — Новую Гвинею, — ответил Киса, выпятив грудь. — Папуасам на ужин. У них там, знаете ли, ритуальный каннибализм. Вы как раз подходите на роль деликатеса — молодые, нежные, дефективные. Цыганята побледнели под слоем грязи. — Не надо, дяденька! Мы всё найдём! — заверещали они. — То-то же, — кивнул Остап. — А ну марш на помойки, искать стулья! Особенно те, которые с вензелями. Через два часа встречаемся у того бара с борщом. Опоздаете — пеняйте на себя. Папуасы любят есть голодранцев живьём, потому что так мясо сочнее. Цыганята сорвались с места и побежали вглубь гетто, спотыкаясь и матерясь на своём языке. Тодзи всё это время стоял и хлопал глазами. Он не понял ни слова. Только увидел, как двое взрослых мужиков отправили двух детей искать какие-то стулья, упомянув Папуа — Новую Гвинею и каннибалов. — Что за хуйня? — спросил он вслух. — Они чё, их есть собрались? Или продать? Остап повернулся к нему и вежливо произнёс на японском: — Дзээнбу ии дэс ё. Сумуймасэн. Дорэ дэ мо андзай? — (Всё хорошо. Извините. Сколько стоит вон то?) Тодзи не понял и этого. Он просто сплюнул на асфальт, развернулся и пошёл прочь, бормоча себе под нос: — Долбаный день. Долбаное гетто. Долбаные люди. Крэнг. Румыны. Стулья. Папуасы. Я, наверное, реально сошёл с ума. Или это сон после передоза чайным пуэром. Он скрылся за углом, а Остап и Киса остались стоять на улице. — Бендер, а этот японец... он кто? — спросил Киса. — Не знаю, — ответил Остап, закуривая толстую сигару. — Но чувствуется в нём мощь. И азарт. Может, позже с ним свяжемся. Пока нам нужны эти дефективные цыганята. Они приведут нас к сокровищам. — Или к папуасам, — хмыкнул Киса. — Или к папуасам, — согласился Бендер. — Пойдёмте, Ипполит Матвеевич. Время — деньги. А деньги мы ещё не нашли. Тодзи Фушигуро вывалился из польско-цыганского квартала, как грязный комок шерсти из переполненного пылесоса. Голова гудела после вчерашнего (и позавчерашнего, и позапозавчерашнего). Штаны всё ещё дымились после того, как он поджёг их сигаретой, упавшей на колено при столкновении со столбом. Карманы были пусты, если не считать дырок и горстки табачной крошки, которую Тодзи лизнул и выплюнул — это был не никотин, а какой-то чайный мусор. — Бля, — сказал Тодзи, глядя на мрачное небо Токио. — Я хочу домой. Но дома нет. Я хочу тачку. Но тачки нет. Я хочу сигареты. Но даже зажигалки нет. Он побрёл вдоль железнодорожных путей, туда, где кончались даже фонари. Где-то впереди маячили покосившиеся ангары и склады — идеальное место для всякого криминального отребья. А значит, идеальное место для Тодзи. Он уже хотел свернуть в какой-нибудь подвал, чтобы найти карточную игру и проиграть последние трусы (и те уже были с дыркой), как вдруг из-за ржавого контейнера выскочил пацан. На вид — лет девять-десять. Но взгляд — как у старого картёжника, проигравшего три состояния, но готового поставить четвёртое. Светлые волосы торчали в разные стороны, как будто он только что проснулся в кустах после пьянки (хотя он не пил — просто такая причёска). Одет в слишком большую клетчатую рубашку, подвязанную верёвкой, и штаны с пузырями на коленях. На ногах — сланцы, на одном не хватало ремешка. Но главное — в руках у пацана была колода карт, засаленная, потрёпанная, но явно не из магазина, а из какого-то подпольного казино, где играют на пальцы. — О, мужик! — крикнул пацан, преграждая Тодзи дорогу. — Ты похож на того, кто проиграл всё, что можно, и даже то, что нельзя. Я прав? Тодзи остановился и уставился на мелкого. Обычно он посылал таких нахуй, не задумываясь. Но тут что-то его зацепило. Может быть, наглость. Может быть, горящие глаза. Может быть, запах азарта, который Тодзи чутко улавливал, как собака запах колбасы. — Прав, — буркнул Тодзи. — А тебе-то что? Ты кто, психолог? — Я Киндзи Хакари, — пацан поклонился, но как-то по-взрослому, без подобострастия. — Будущий король подпольного мира Японии. А пока — организатор самого честного казино в этой части Токио. Хочешь сыграть? У меня есть «очко», «двадцать одно», «покер на раздевание» (последнее — факультативно). Тодзи хмыкнул. Наглый, но забавный. — Слушай, мелкий, — сказал он, садясь на корточки, чтобы быть с пацаном на одном уровне. — У меня нет денег. Совсем. Даже на ставку не хватит. Так что иди играй с такими же лохами, как ты. Хакари нисколько не расстроился. Наоборот — он ухмыльнулся и сунул колоду в карман. — А я и не предлагаю играть на деньги. У меня есть другое предложение. Бизнес. Ты мужик здоровый, страшный, наверняка умеешь бить морды. А у меня есть один товар. Точнее — друг. Ещё точнее — фембой, который меня задолбал. Хакари махнул рукой куда-то за контейнер. Тодзи заглянул за угол и увидел его. Там, на перевёрнутом ящике, сидел ребёнок, которого можно было принять за девочку. Длинные тёмные волосы до плеч, уложенные в аккуратные волны. Большие сиреневые глаза со звёздчатыми зрачками — это было странно даже для мира магии. На губах — четыре маленьких пирсинга (в девять-то лет!). Одет он был в какую-то полупрозрачную розовую кофту, блестящие легинсы и пластиковые туфельки на небольшом каблуке. Кирара Хоси — в детстве уже был андрогинной звездой, которая собиралась покорить мир ногтями, интригами и сложной проклятой техникой. — Кин-чан, — промурлыкал Кирара, не поднимая головы. — Ты опять нашёл какого-то бомжа? Он грязный. И от него воняет перегаром и чаем. — Заткнись, — отмахнулся Хакари. — Он нам нужен. Мужик, слушай сюда. Зовут Кирара Хоси. Пол — мужской (не обманывайся), возраст — девять, характер — невыносимый. Вечно ноет, что я слишком много играю, вечно суёт свой нос в мои дела, вечно красит ногти и занимает ванну на два часа. — Я слышу тебя, — лениво сказал Кирара, ковыряя пилочкой ноготь. — И пусть слышит! — рявкнул Хакари. — В общем, мужик, я предлагаю сделку. Ты продаёшь этого фембоя куда-нибудь подальше. Хоть в бордель, хоть в рабство, хоть в школу для девочек. А вырученные деньги мы делим пятьдесят на пятьдесят. Я вкладываю их в своё казино, а ты идёшь проигрывать их в чужие. Или покупаешь себе новую тачку. Или сигареты. Или зажигалку. Мне всё равно. Тодзи перевёл взгляд с Хакари на Кирару и обратно. Он уже открыл рот, чтобы послать мелкого нахуй, но потом задумался. — Продать ребёнка? — переспросил он. — Ты хочешь, чтобы я, Тодзи Фушигуро, «Убийца Магов», человек, который сбил уже троих (и один из них оказался Крэнгом), занялся торговлей детьми? — Ну да, — кивнул Хакари. — А что? Ты выглядишь как человек без моральных принципов. К тому же, ты сам сказал, что у тебя нет денег. А тут — лёгкий заработок. Кирара, конечно, фембой, но внешность у него товарная. Такие нравятся старым извращенцам. — Я не старый! — возмутился Кирара, на секунду отрываясь от ногтей. — Мне всего девять! И вообще, Кин-чан, ты обещал, что не будешь меня продавать! — Обещал, — согласился Хакари. — Но ты съел мои чипсы вчера без спроса. Договор расторгнут. — Это были мои чипсы! Я их купил на деньги, которые ты проиграл! — А деньги эти были мои изначально! — А деньги эти были украдены тобой у моего отца! — А твой отец — мудак! Тодзи смотрел на эту перепалку и чувствовал, как у него начинает дёргаться глаз. Эти двое были похожи на старую супружескую пару, которая разводится, но не может поделить пылесос. — Так, стоп! — рявкнул Тодзи, перебивая их. — Я ничего продавать не буду. Во-первых, у меня нет связей в торговле детьми. Во-вторых, этот фембой сам кого хочешь продаст. Посмотри на его глаза — он сожрёт любого покупателя и не подавится. Кирара улыбнулся и показал маленький розовый язычок. — Правда, — подтвердил он. — Кин-чан, я тебя предупреждал: я плохой товар. Меня даже папуасы есть откажутся, потому что я слишком костлявый и вредный. — Папуасы? — переспросил Тодзи, настораживаясь. — Какие ещё папуасы? — Ну, которых вы, русские, так любите, — пожал плечами Кирара. — Я слышал, как двое мужиков в гетто говорили про папуасов, которые едят детей. Очень забавно. Тодзи вспомнил Остапа и Кису. Махнул рукой. — Короче, — подвёл черту Хакари. — Ты отказываешься? — Отказываюсь, — твёрдо сказал Тодзи. — Не потому, что я добрый. А потому что это геморрой. И этого пирсингового урода ещё везти куда-то, а у меня даже тачки нет. И сигарет. И желания. Но тут Кирара вдруг спрыгнул с ящика и подошёл к Тодзи. Его звёздчатые зрачки сверкнули. — Слушай, дядя, — сказал он вкрадчиво. — А если я сам соглашусь? Ненадолго. Чтобы Кин-чан понял, как он без меня заскучает. Продай меня куда-нибудь на выходные. А я сбегу и вернусь. И тогда Кин-чан будет меня ценить. — Что?! — Хакари выпучил глаза. — Ты с ума сошёл? Я не для того тебя продаю, чтобы ты сбегал! Я хочу, чтобы ты вообще исчез! — Видишь? — обратился Кирара к Тодзи. — Он меня не ценит. Поэтому я согласен. На выходные. За полцены. А деньги мы поделим на троих: тебе, Кин-чану и мне на новые ногти. Тодзи закрыл лицо руками. Он пришёл в это гетто, чтобы выпить и забыться, а вместо этого участвует в переговорах о продаже девятилетнего фембоя, который сам себя предлагает, и его дружка-лудомана, который не знает, чего хочет. — Вы оба пиздюки, — сказал Тодзи. — Идите нахуй оба. Я иду в казино. Если найдёте меня там — предложите что-то нормальное. А с детской порнографией — не ко мне. Он развернулся и пошёл в сторону города, матерясь себе под нос. Хакари и Кирара остались стоять у контейнера. — Он странный, — заметил Кирара. — Да, — согласился Хакари. — Но мне он нравится. В нём есть кураж. Удачливый, наверное. — Ты видел его штаны? Они дымятся. — Это просто стиль такой. Боевой. Они посмотрели вслед удаляющемуся Тодзи, и Хакари достал колоду карт. — Ладно, Кирара. Сыграем в «дурака» на желания. Если проиграешь — до конца недели не ноешь про мои казино. — А если выиграю — ты купишь мне новые блёстки? — Договорились. И они сели играть прямо на асфальте, забыв про проданного-непроданного товара и про папуасов, которые где-то в гетто уже договаривались с Остапом и Кисой о транспортировке дефективных цыганят.