а я хороший русский!

за окном мрак, у окна, над рабочим столом — свет настольной лампы. одеяло прикрывает только ноги. акклиматизация проходит медленно, учитывая, как сильно отличается температура майской ночи города хоукинс от... любой части снг. попытки уснуть приводили к тому, что борис непроизвольно дёргался от каждого щелчка — глухого или звонкого, с примесями других характерных звуков: шуршание, хруст, пищание, тихие ругательства. были попытки восстановить связь, но телефон здесь оказался куском бесполезного металла. щёлк. блять. — да брось ты эту хуйню! — сквозь сжатые челюсти прошипел парень, резко оборачиваясь в сторону света настольной лампы. — не могу, — пробормотал джонатан, откладывая на край стола какую-то чёрную штуку, чтобы приняться за вторую. он даже не поднял глаза. с нечеловеческим интересом отдал всё внимание своему странному увлечению. — спать ложись. — павловский уже который раз за ночь повторял одну и ту же попытку. — не буду. — но байерс приказам, мольбам и уговорам не поддавался. в разведчики готовится, наверное. борис поморщился. цокнул языком. отвернулся. — пошёл ты. — я не виноват, что мама отправила тебя ко мне. — я не виноват, что попал сюда! — злостно выдохнул павловский. — я тоже в этом не виноват. — парировал джонатан. щёлк. — блять! — будь тише. за стеной мой брат. щёлк. борис агрессивно зарычал в подушку. — ещё тише. щёлк. тишина. — хочешь, научу тебя тоже? — байерс что-то громко положил на стол. распрямился, с интересом и ожиданием глядя на жалостливо скрюченное тело гостя. — что «тоже»? не спать ночами? я и сам умею. — не притворяйся. лучше пойдём... покурим? борис тут же перевернулся, распахнув глаза. оба смотрели друг на друга с нескрываемым интересом. *** окей. покурить, покурили. после первой затяжки, глядя на далёкие огоньки в соседних домах, да и просто в городе... желание спать куда-то чудом испарилось. остался только интерес к тому самому... ну, чем там джонатан так весело щёлкал всю ночь? оказалось... уроки, фотографии... фотографии! да, это действительно интересно, пока понимаешь, куда и почему свет одинокого фонаря, отражённый в луже, может быть интересным. ещё и в ночи... наверное, в этом есть романтика. кроме результата. что ж, этот парень не должен был знать, что в будущем с этим гораздо легче. хотя и в будущем есть такие, как он: придурки с мыльницами, называющие это «самым интересным в мире увлечением». хватило всего одной фотографии и режущего ноздри запаха проявителя перед тем, как покончить с этим делом на эту ночь точно. что-то другое? точно... альбом с карандашами. абсолютно логично, что и этот, как его брат, тоже рисует. не так красиво... с плотью цвета апельсинового сока, но тоже неплохо. — вау... — глаза с нескрываемым интересом пробежались по одному из рисунков. по нескольким «размытым» линиям, по нескольким острым углам, но всё равно возвращаясь к общей картине. цвет, тон, свет... словно специально игнорируя не самые гармоничные мазки и шлепки красок... это много говорило о ловкости джонатана. — нравится? — немного неловко пробормотал парень, отводя взгляд, будто сам стыдился своего творения. — вау... — гавкать необязательно... — борис поднял взгляд, несколько секунд странно глядя на байерса, а тот и вовсе отвернулся, скрывая румянец от своего же ответа. понятно. ночью джонатан честнее с собой. даже не против задрочить иностранца за его акцент. — мне нравится, — сделал павловский финальный вердикт, облокачиваясь на локти. матрас продавился, жёсткие пружины упёрлись в кости, а тот, недолго терпя дискомфорт, послушно выпрямился. — долго рисуешь? — год... может, два. — парень помялся, закрывая альбом. — когда прошлый фотоаппарат сломался, начал рисовать. — а как сломался? — сломали... борис нахмурился. — а кто сломал? джонатан поджал губы. — так называемый ухажёр. — ухажёр? — повторил павловский, копаясь в памяти. полдень, топот, хлопки, уилл, шампунь... бля, шампунь... ну, в принципе вернул же! а ухажёр... — а, это тот, который под дверью скулит? — типа... — он пожал плечами, изучая свои носки. — и чё ты ему не врезал? — врезал... но не за фотоаппарат. страшно даже подумать, за что. ладно, не страшно. и не подумать. наверное, были свои причины. — и чё он тогда под дверью мешкает? — борис придвинулся ближе к краю, стараясь заглянуть второму в глаза. но тот снова отвернулся... приходилось изучать в профиль. — сам у него спросишь. — отмахнулся байерс. — через день или два... как пойдёт. — а... — а ты сам? павловский замер. сощурился. вздохнул. он кроет своего ухажёра или просто не хочет открываться? о, точно... восьмидесятые. не принято такое обсуждать. особенно если драка проиграна... отец говорил, когда доказывал, почему боря свинья и мразь неблагодарная, а вот его дед..! — чё сам? — он мотнул головой в сторону своей груди. — рисуешь? — ... нет. — пишешь? — ну... нет. джонатан поджал брови, изучая гостя почти осуждающим взглядом. — а чем занимаешься? — это была последняя попытка дать ему раскрыться... — ничем. — почти добродушно выдохнул борис, ложась на спину. — может... музыкой? — нет. — он улыбнулся, наблюдая, как парень напротив мнётся. — может... вяжешь? шьёшь? рыбу ловишь? э-э-э... подделки?? — варианты летели из удивлённо раскрытых губ, как разноцветные цветы из одного букета. — нет. — но даже самые нормисы хоть чем-то занимается!.. — а я не нормис... — с губ слетел тихий смешок. — просто больше люблю смотреть, чем делать. — может, ты просто не нашёл себя?.. — а скорость полёта вариантов всё выше и выше... байерс растерянно бегал глазами по комнате, по своим ногам, по телу иностранца, — у тебя не было времени или... — джонатан... — может, ты... ... затыкать эту скоростную машину по генерации панических идей пришлось несколькими ударами подушкой по его же бёдрам. — чего ты бесишься? — павловский фыркнул. — да если... если ты такой... то в будущем все такие?? — а... ну как сказать. — нет, это я поломанный, — протараторил борис, — но я не нормис, понял? я вот... музыку люблю. — какую?? — ... разную. байерс отчаянно ахнул, пряча лицо в ладонях. а потом вновь открыл рот, уже в другом доказывая, что булыжник, а что мрамор итальянский... началось, блять. *** с творчеством разобрались: борис не ценитель искусства, нормис, моральный урод, говножуй и в целом крестьянин необразованный. с этим понятно. но оказалось, в этом доме правил было больше, чем у бориса прав (даже у честера с этим явно получше будет). ну, например, одно негласное: в пробежке до балкона с сигаретой в зубах, если слышишь шаги, а ещё лучше «джонатан, блять!» — беги обратно и притворяйся умершим во сне. всяко полезнее пятаком клевать и получить пизды от проснувшейся колхозным утром мамки байерсов, которой, между прочим, разбирать особо не приходилось, на кого залупу вешать, а кому вставить по самые рога. и неважно, кем ей приходился загадочный барабанщик по скрипящему полу — сын или гость — всем от нервов пиздюлей. ну это с точки зрения бориса, которого вообще под утро планировалось под шконку загнать. да вот и нет. кровать поделили на две части. хоть ме́ста было до середины, места́ были исключительно с краю. иначе как-то по-пидорски. придурок, блять, байерс. в процессе разговора сам закинул удочку про «спать с мужчинами»... а теперь сука не отвертишься. и срать всем, что в твоё время мужчины не только спят в одной кровати, но и по улицам расхаживают за ручку, обвешав себя радужными висюльками с вайлдберриз. нет, в москве такого, конечно, не встретишь. да и в киеве. но ни в москве, ни в киеве борис не был, так что хуй его... знает только, что за такое и отпиздить могут. ну или обоссать. — это так мило, — сзади послышался тяжёлый вздох джонатана, который, скорее всего, уже наивно полагал, что поспать сегодня получится, — мы делим одну кровать... тот не ответил. павловский сдержанно усмехнулся, продолжая: — знаешь, никогда не думал, что буду спать с американцем... — а у тебя есть выбор? — устало пробормотал второй, не желающий тридцатый раз за ночь ловиться на провокации. — ... ну я спал с американцем... — ложись на полу. и даже без смеха. вот, как, оказывается, легко вымотать байерса. всего несколько раз, а ему уже несмешно. ну и придурок. — не лягу. — а у тебя есть выбор? — вновь повторил джонатан. борис сжал челюсти. — но я не лягу на полу. — слушай, будка честера всегда свободна... от желания рявкнуть сжались кулаки. но принять новый бой лучше без слов. павловский молча сел на кровати, перед тем как, схватив свою подушку, подняться и зашагать к двери, оставляя позади себя придурка байерса с его подвешенным, когда надо, языком. на всемирное удивление, он даже ничего не ответил, когда дверь комнаты бесшумно захлопнулась... а что дальше? борис встал посреди коридора. тело обдало холодом майской ночи. позади комната, из которой он так гордо вышел, впереди лестница, освещённая блеском луны. лестница ведёт в гостиную, где спать под входной дверью на диване... ладно, действительно страшно. а он... он один в чужом доме, в чужом времени, в чужом городе... и абсолютно не знает, куда идти со своей подушкой, которую уже достаточно крепко прижал к груди. оглянулся назад. гордость не позволяет. посмотрел вниз. внутри всё сжимается при воспоминаниях о безликих тварях. ... вбок? посмотрел направо. вторая дверь. рядом с комнатой, из которой его выгнала его же гордость. а за дверью комната, в которой он первым делом и побывал, придя в этот дом. а в комнате тот, ради которого этой ночью он научился орать на джонатана шёпотом. ну, это слишком... а хотя, он тоже не так чист. недавно вон вдарил по стене ногой, когда те переступили границы и повысили тон своего шума. значит... павловский осторожно толкнул дверь пальцами. та поддалась легко... свет ночника проник в коридор. со стороны кровати послышалось шуршание. ... значит, не спит. дверь так же бесшумно закрылась. борис встал возле неё, сжимая в руках подушку. но рот даже раскрыть не успел, как в его адрес самым уставшим за бессонную ночь голосом бросился вопрос: — как это понимать?? ... борис закрыл рот. нахмурив брови, на него уставился уилл. в мягком свете ночника зелёные глаза почему-то казались... самыми невинными и чем-то расстроенными. с напряжённой позы «верхом на комке одеяла»... можно было ложками сгребать собственное чувство вины за шум, из-за которого малыш не спал всю ночь. — можно с тобой спать... — уверенность в голосе русского таяла вместе с угрюмо опустившимся в ноги взглядом. наверное, со стороны это выглядело... пиздец как жалко. опустившиеся плечи, зажатая в объятиях потрёпанная подушка, разболтанные по всей площади кудри, за которыми и спрятались тёмные, как сама ночь отчуждения, глаза. отверженный, обречённый на скитание, брошенный в ночи котёнок... но... — нет! — уилл быстро замотал головой, глядя таким взглядом, словно сотый раз объяснял очевидную истину. — ну... — нет!! нет, так нет... борис быстро вымелся из комнаты. *** за стеной привычный шум. к счастью, русские иногда понимают слово «нет», но с остальным... бывают проблемы... иначе не объяснить, почему как только борис покинул комнату, возвращаясь в прописанное чистилище, за стеной сразу возобновилась возня. рассвет недалеко, у кровати горит ночник, подсвечивая внутреннее состояние, когда от энергии, подпитанной шумом, жужжат кости и танцуют мышцы. глаза не сомкнуть. они снова ссорятся. завтра в школу... или как мама скажет. возможно, она сама останется дома, продолжая допрашивать русское дитё... возможно, даже позволит показать его друзьям... но мама любит решать проблемы тихо, особенно если они касаются её детей. а борис, кажется, уже касался... вчера. объясняя, чем русские запивают детей на завтрак... но маме лучше об этом не знать. шорох сменился тихим (по их мнению) ругательством. уилл вздохнул, переворачиваясь на другой бок, обнимая игрушечного зверька. всю ночь и уже почти утро слышал, как странный русский и брат за стеной что-то горячо обсуждают, ссорятся, мирятся, ругаются, бегают на балкон, мама кричит (на самом деле кричит она редко, просто сегодня она злая и расстроенная), джонатан вздыхает, борис смеётся... и так по кругу. стены — картон. постучать или ударить ногой — пожалуйста, но от активных сопротивлений ничего не менялось. да, они затихали... на пару минут. но только на пару минут. ругань, смех, шорох, плюх... дверь в комнату открылась и закрылась снова. совсем рядом зашуршали чьи-то быстрые шаги. байерс вновь перевернулся, уставившись на вошедшего тем же взглядом, каким полчаса назад прогонял бориса. но таким... смелым был вовсе не он. вздрогнув, наученно событиями годичной давности замирая... ничем не помочь. оставалось лишь так же устало бормотать себе под нос: — вы издеваетесь... матрас рядом прогнулся. очень смелый вошедший плюхнулся рядом, совершенно без слов утягивая вмиг сдавшегося в защитный комок мальчишку в свою сторону. уилл не успел даже пискнуть, как чужие руки обвились вокруг талии, выбивая игрушку из рук, прижимая лицом к груди и немногозначно накрывая одеялом вместе с телом покрупнее. светильник погас. объятия стали более агрессивными. буквально выбивали воздух из лёгких, но как только хоть ненадолго стихли в своём собственничестве, уилл хотя бы ненадолго смог вытянуться и отстраниться, заглядывая в угрюмые тёмные глаза, блестящие в свете луны. — нэй... — давление усилилось, но тут же ослабло, выбивая заключительный слог с сиплостью, — ... тан... — и всё равно, голос не ломался и гордость не выветривалась. джонатан ничего не ответил. уилл наконец высвободился из объятий, недалеко отползая. поизучал брата взглядом, вспомнил слова мамы о том, что он должен спать с гостем, чтобы его контролировать, вспомнил, что никогда ранее тот так не делал... всегда же нежен и вежлив... что случилось сегодня? что могло привести его к тому, чтобы обнять на ночь младшего брата... впервые в жизни? ещё и так агрессивно. — что ты делаешь?? — а что я должен был сделать? — мгновенно отбил старший, подкрепляясь агрессивным фырканьем. — да... — уилл запнулся. помолчал, обессиленно вздохнул, продолжил без нажима, — что вообще случилось? — всё нормально, уилл. младший байерс застыл. окинул брата изучающим взглядом, цепляясь за напряжённое лицо. на нём всё было читаемо. — он выгнал тебя? — наконец догадался мальчик, — борис... джонатан в ответ лишь злобно фыркнул. уилл лёг обратно... возобновляя объятия. — сказал, что «крым отвоевали, отвоюем и комнату». — буркнул старший, признаваясь. такой... детской злобы в его голосе никто ещё не слышал. — и конечно же ты согласился, джонатан. — подытожил уилл, спокойно кивая. и второй на несколько секунд затих. — а... действительно. — ага. — какой же я идиот... тут и вправду всё стало на свои места. несколько часов споров, несколько часов ругани, борьба за территорию... чтобы разойтись через политику. чтобы джонатан, ведомый на наитупейшую провокацию, пошёл в атаку на свой же тыл — отвоёвывать остатки гордости и того, что по негласному праву — его. и конечно, в этой холодной войне, но уже в его доме, уилл, как и всегда, становится крайним. и ничуть об этом не жалеет. ну, сейчас. потому что сейчас, когда брат, отогревшись в объятиях, дёрнулся, чтобы встать и пойти обратно в атаку... он вдруг понял, что ещё хоть один час адских звуков за стеной не выдержит. — уилл... — джонатан нахмурился, замечая, как тот, кого он, собственно говоря, чуть не задушил в агрессивных объятиях, теперь висит, как клещ, вообще не собираясь отпускать. — да оставайся... — быстро проговорил уилл, прижимая брата обратно, — не думаю, что без тебя он убежит... на улицу. это звучало, как принятие. но на деле — просто оправдание самого уилла... попытка отвоевать своё последнее «имущество»... или действительно расширение границ? джонатан никогда не обнимал его на ночь... обнимал, но не чтобы спать вместе... а это, пусть и странно... звучит очень классно. скорее, при условии, что наутро они нетипично решат активно делать вид, что ничего не случилось и никогда не расскажут никому, даже маме... то уилл как никогда согласен. просто... это... что-то новенькое. в плане не провести всю ночь в компании друг друга, а именно... спать. прижаться. чувствовать родной запах. чувствовать родное тепло... наверное, то, о чём можно было желать, но не произносить вслух... наверное, что-то запретное... к чему так невероятно сильно тянуло. и джонатан не мог этого чувства не разделять. — ... спокойной ночи. наверное, ты прав. — немного неловко протараторил старший, снова сжимая брата в объятиях. и впервые за ночь уилл смог спокойно закрыть глаза. *** ... тётя джойс решила, что сегодня никому никуда не надо. но это не отменяло факта того, что встать всё равно придётся рано. атмосфера на кухне была... натянутой. молчаливой, сонной. никто не задавал вопросов. никто ничего не говорил. или... так казалось, потому что в попытках разлепить глаза после жалких двух часов сна игнорировались любые подозрительные звуки. борис, казалось, и вовсе забыл английский. не понимал, не читал, не слушал, ну и поздоровался, само собой... на суржике? да хрен с ним. перед носом тарелка с яичницей. безвкусная, резиновая и сопливая одновременно. от этого вкуса хотелось блевать, но ничего сейчас не было важно... оттого и незаметно: еда в тарелке или кусок солёной резины. и, похоже, в голове остальных присутствующих было то же самое. уилл сидел рядом с братом, пусто глядя в тарелку, лениво отрезая нежную резину кусками, отправляя в рот, промахиваясь по розовым губам. джонатан так вообще решил уничтожить тарелку взглядом исподлобья. а у тёти джойс всё стабильно. она спала и даже выспалась, позабыв о своих ночных «срывах». правда говорить ей тоже было... неловко. но она и не ела... почему-то. — борис, — мягкая нотка в женском голосе заставила русского обернуться, выходя из своих мыслей, — а... борис нахмурился, мотая головой. — шо? я не понимаю... теперь нахмурилась уже женщина. а потом и смягчилась. они оба говорили на непонятных друг для друга языках. — ко мне... подойди, пожалуйста. ко мне... боря, что, собачонок? а, ну, это он понял. а ещё понял, что байерс хотела говорить простым с утра языком. павловский размашисто кивнул, вставая из-за стола, бредя в сторону худощавого женского силуэта. остановился. джойс указала куда-то под ноги парня. — встань... — куда? — вот, — она вновь махнула рукой вниз, — на весы. на весы, так на весы. вроде не модельное агентство, но было бы неплохо. так что, недолго думая, боря поместился на слегка скрипящей платформе. один раз взглянул на шаткую стрелку, перед тем как залипнуть на стену. о, иконы. у байерсов вчера тоже стояли иконы? вроде никто крестик не носит... или это как-то по-другому проявляется? хотя в любом доме должны быть иконы. даже у неверующих... — сколько? — отрезвляюще послышалось сзади. — шо? — вес... — а... — павловский глянул вниз. фыркнул. сошёл с платформы. — ну, как человек. — действительно, как человек, — хмыкнула она, заглядывая на показатель, — образца ленинградца во время блокады. — а это много? — как мой старший сын. в одиннадцать лет. — ого... — борис повернулся к столу, откуда и послышался удивлённый голос джонатана. на него с изучающим интересом пялили две пары глаз двух мальчишек. те в полуобороте наблюдали за происходящим, выглядывая за спинки стульев, как любопытные котята. — а рост у тебя какой? — борис обернулся обратно. — сто... восемьдесят? — а вес еле-еле пятьдесят... парень хмыкнул. байерс смотрела на него почти устало. с очевидным беспокойством. подумал, как на её месте сказала бы мама: «борька, ти що? зовсім вже з глузду з'їхав?»... отмахнулся. — та що таке... подумаєш. но это уже никто разбирать не хотел. — но всё же... — в голосе джойс скользнула неуверенность. затрагивать щепетильную тему рядом с чужим ребёнком... о, наверное, это мило, — почему... так получилось? сто восемьдесят на почти пятьдесят? наверное, это просто любопытство, но в нём павловский слышал тот же вопрос, который задал и джонатан. в будущем все так плохо? — семья... малоимущая. — пробормотал парень, понурив голову. — отец пропивает зарплату. ...конечно, наркотики... тоже играли роль, но про это лучше не упоминать. дело не в будущем. — а... в школе, может, кормят? — продолжила байерс так же осторожно. — я не хожу в школу. — почему? голова опустилась ниже. губы дрогнули. — папа умер. дней пять назад. — борис помолчал, поймал на себе удивлённый взгляд. но как продолжил, удивление сменилось на ужас, — я не знаю, почему. он был алкоголиком... было мерзко и очень не хотелось в детдом. я не выходил из дома. никому не говорил об этом.