Hamartia / Гамартия

РАФАЭЛЬ       Я часто думал: это сколько же звезд должно было сойтись, чтобы мы оба оказались в той уборной в один момент времени. Стояли и смотрели друг на друга через, как мне тогда показалось, гребаный океан.       «Мертвые поэты» должны были выступать на «Глобал Юнион» в Нью-Йорке, но наш рейс отменили из-за внезапной забастовки европейских авиаработников*. Организаторы перекроили программу, и мы остались в Париже, чтобы отыграть свой сет.       Его группа на следующий день должна была выступать в Сеуле, но та же забастовка не дала им выбраться из Европы после концерта в Берлине. В это время Европейский комитет по правам трудящихся выбивал повышение зарплаты, равное примерно 0,36 процента от стоимости обложки нашего последнего альбома.       С самого утра я хлестал воду, потому что накануне нажрался в хлам, и в туалет мне приспичило ровно в тот момент, когда его группа сошла со сцены.       И вот стою я вместе с двумя другими придурками с разинутыми ртами, а из кабинки выходит один из тех, кого мы только что чехвостили и в хвост, и в гриву. Выходит с непроницаемым лицом, словно ожившая скульптура.       Его взгляд останавливается на мне — и внутри меня что-то сдвигается. Как будто все детали, из которых я состоял, вдруг вышли из пазух и на свои места уже не встали. Словно я больше не помещался в собственной шкуре. Вот как я это для себя описал. Вот какая сила была в том сдвиге. Сила в нем. Я стал чужим для собственной, мать ее, души.       Но тогда я ничего этого не заметил. В тот момент за отвращением к себе и стыдом вообще трудно было что-то разглядеть. Я был недостоин даже встать перед ним на колени и вылизать его гребаные ботинки Louis Vuitton. Во многих смыслах недостоин до сих пор. Я и сейчас вижу его таким же: неземным созданием, которого не коснулась грязь таких, как мы. Как я. Существом, стоящим высоко над простыми смертными.       Мне хотелось ему это сказать. Нет, не просто хотелось. Меня прямо распирало от необходимости сказать. Но я не сказал.       Не смог.       Я лишь пялился на него, чувствуя себя мелочным ничтожным мудаком, которым и был. Смотрел, как он идет по выложенной плиткой уборной, мелодично постукивая серебристыми ботинками по холодному полу. Он встал между нами и принялся мыть руки. Без суеты, спокойно, будто никуда не торопился. Я мельком взглянул на Мейса. Тот тоже наблюдал за ним. Интересно, он чувствовал себя таким же ничтожеством? Таким же конченым придурком?       Когда он потянулся за полотенцем, я уловил запах его парфюма. Сладкий, но все равно мужской. Член почему-то дернулся. От него пахло деньгами. Он пах просто охуенно. Настолько, что у меня слегка закружилась голова.       На секунду наши глаза встретились в зеркале. К счастью, это был всего лишь взгляд через отражение. В лицо он наверняка шарахнул бы меня еще сильнее. Он улыбнулся, едва заметно, одним уголком губ. Потом сунул руку в карман и достал что-то маленькое. Сначала я решил, что это помада, но оказался обычный бальзам для губ. Он провел им по губам, как девушка, поправляющая макияж, и у меня между ног снова шевельнулось. На этот раз ощущение прострелило до самого основания позвоночника. С тем же успехом он мог врезать мне по лицу. Я хотел, чтобы врезал.       Сука, я бы позволил ему делать со мной все, что он захочет, прямо там.       А потом он развернулся и ушел. Губы у него были красные, блестящие и до одури манящие их зацеловать.       Он не сказал нам ни слова, но я словно рассыпался в пепел. Снова стал мелким и никому не нужным. Уже много лет никто не заставлял меня чувствовать себя таким. И я ненавидел это ощущение.       Дверь за ним еще не успела закрыться, как Кроуфорд посмотрел на меня, замер на секунду, а потом согнулся пополам от смеха.       — Твою мать. Слава богу, они не говорят по-английски.       Я только моргал, как идиот. Ошеломленный и не только. Обо всем остальном я подумал позже, когда остался один.       Как выяснилось, Кроуфорд ошибался. Они говорили по-английски. Через десять минут мы услышали, как они благодарят больше ста миллионов зрителей за пожертвования на борьбу с глобальным климатическим кризисом. И каждый из них, блядь, изумительно бегло изъяснялся на английском.       Удивительно, на что способен человеческий мозг. Как отчаянно он пытается защитить тебя от самого себя. Через пять часов, рухнув на кровать в отеле, я уже почти убедил себя, что ничего ужасного мы как будто и не сказали. Ну да, прошлись по их музыке. А кто не проходился? По стилю в одежде. Опять же, кто этого не делал? По макияжу. Есть метросексуалы, а есть… ну, они. Как будто мы сами никогда не красились для съемок. Как будто кто-нибудь появляется на телевидении без макияжа. Как будто я в прошлом году не позволил Тому Форду наклеить мне ресницы и нарисовать зеленые стрелки для их съемки Athleisure. Гребаный лицемер.       Но ночью мне не давало уснуть другое. Мы предположили, что они все трахаются друг с другом, и сошлись на том, что пустили бы по кругу «того, с розовыми волосами», потому что были уверены, что у него «все равно нет члена».       Из-за этого я и полез в инстаграм искать его личный аккаунт. Я убеждал себя, что хочу извиниться. Он увидит синюю галочку верификации, поймет, что это правда я, и тогда я объясню, что я не такой мудак, как он подумал. И не гомофоб. Я не из таких, как Кроуфорд. Или Зик. Или Мейс. Я не такой, как они.       Личный инстаграм у него нашелся. Хотя аккаунт с 20,1 миллиона подписчиков сложно назвать личным. Но, насколько я понял, вел он его сам. В отличие от страницы группы с 57,8 миллионами, которая была отполирована пиарщиками до блеска и выглядела, как картинная галерея.       Я хотел написать ему и извиниться, но потом немного отвлекся.       Многие публикации были с профессиональных съемок для журналов: азиатского Vogue, Elle Korea, GQ. Но на некоторых — на большинстве — был просто он. Часть фотографий выглядела совершенно невинно. Вот он сидит в кафе с маской на лице. Или в парке. Едет куда-то на поезде, в ушах наушники. У него двадцать миллионов подписчиков, а он все еще ездит на гребаных поездах? Стоит перед картиной в галерее. Но попадались и другие снимки. Такие, от которых у людей явно должно было пересыхать во рту.       Не у меня, конечно. У меня ничего не пересыхало. Я не по парням. Просто фотографии оказались несколько… неожиданными. Я совершенно не ожидал увидеть его лежащим на животе поперек незаправленной кровати в одних боксерах. Из окна льется солнечный свет. Кожа гладкая, спина без единого изъяна. Такая идеальная, что у меня рот наполнился слюной. Кто, блядь, это снимал? Или вот он в спортзале, весь мокрый от пота, глаза полузакрыты, будто он только что кончил.       Личные сообщения у него были открыты. Он что, серьезно все это читал? Да ну нет. Тогда и писать не было смысла. Мое извинение просто затеряется среди сообщений, а я буду чувствовать себя еще большим идиотом, если он прочитает и не ответит.       В конце концов я решил извиниться при следующей встрече — лично. Так было бы правильнее.       И продолжил листать. Листал и листал. Увеличивал фотографии. Потом листал дальше.       Неужели кожа у него и правда была настолько безупречной? Талия настолько узкой? Губы такими пухлыми? В Париже волосы у него были розовыми, но по фотографиям я узнал, что до этого они успели побывать всех цветов радуги: серебристыми, бирюзовыми, оранжевыми, желтыми и черными.       Сам не заметил, как потратил целый час, листая инстраграм @ljh. Подписываться я не собирался, но из соседней комнаты вдруг закричал Мейс, я запаниковал и дернулся. Палец на несколько секунд завис над кнопкой. А потом я взял и нажал. Подумал: если он заметит, может, сама подписка сойдет за извинение. Не заметит — тоже ничего страшного. Или можно поставить лайки под несколькими постами. Оставить комментарий. Если он ответит, я постепенно подберусь к тому, чтобы извиниться в личке.       Да, такой был план. ________________ Прим. переводчика. Имеет место реальное историческое событие. Крупнейшая в истории европейской авиации волна забастовок прошла летом 2018 года. Она была спровоцирована акциями протеста пилотов и бортпроводников ирландского лоукостера Ryanair (отменены сотни рейсов в Германии, Бельгии, Испании, Португалии), а также регулярными стачками французских авиадиспетчеров, парализовавшими воздушное пространство.