Hamartia / Гамартия

앞서 (кор.) — до. ДЖЕХËН       Кай сидит напротив и листает что-то в телефоне. Я чувствовал его взгляд еще с холла отеля, до самой машины. Я всегда чувствую, когда этот его острый фокус направлен на меня, и только на меня.       Он заговаривает лишь после того, как мы устраиваемся в самолете — частном, который YJK зафрахтовали, чтобы доставить нас домой.       — Что случилось? — Он не отрывается от телефона.       Позади меня Бухён громко хохочет. Я качаю головой и смотрю на взлетное поле. Отсюда оно похоже на разлив нефти. Мокрое и черное.       — Ничего.       — Неправда.       Внутри вспыхивает раздражение. Направлено оно на Кая, хотя причина вовсе не в нем. Да я и сам толком не понимаю, в чем она. Отчасти в тоске по дому, отчасти в усталости. А еще одна ее часть осталась в городе и сейчас, наверное, ржет вместе со своими музыкантами над нашей группой.       Я понял не все. Английский у меня хороший, но они говорили слишком быстро. Общий смысл я уловил.       Они и правда думают, что у меня нет члена?       Я вздыхаю. Кай наконец отрывается от телефона и прищуривается. Губы у него смягчаются, в выражении лица появляется тень сожаления. Он всегда так на меня смотрит, когда думает, что мне грустно. Словно только он один виноват во всех моих печалях. Дело в размерах его эго и в склонности винить себя во всем. Ненавидеть себя. В этом мы с ним похожи.       Только Кай обращает эту ненависть в музыку, продюсирует и пишет песни для K:OS и всех, кто попросит, а я провожу те же часы в репетиционном зале. Довожу тело до предела. Заставляю его выйти за рамки возможного в тренажерке, компенсируя недостаток таланта упорством и трудолюбием.       Потому что для меня все, что ниже совершенства, — плохо.       Кай говорит, что я могу работать сколько угодно, каждый день истекать кровью и потом, плакать, если только так мне кажется, что я сделал достаточно, но внутри меня это ничего не исправит. Для этого нужно совсем другое. Скорее всего, врач. Полагаю, ему виднее: он годами ходил к психотерапевту. Правда, я почти уверен, что он до сих пор себя ненавидит, поэтому ходячей рекламой терапии его не назовешь.       Как бы то ни было, несколько обидных слов — слов, которые я уже не раз слышал и читал, — из уст каких-то тупых американских рок-музыкантов меня не сломают. Даже близко. За всем этим стоит бессмысленная погоня за маскулинностью, и она требует уничтожить все остальное: доброту, сочувствие, женственность, романтику. Мужчины вроде них никогда не поймут, насколько это лицемерно.       Меня тревожит не произошедшее, а то, почему оно так меня задело. Не то чтобы мне нравилась эта группа. Возможно, я испытал мимолетное подобие влюбленности в их солиста после того видео, где он был в кожаной куртке на голое тело и с боевой раскраской на лице. А может, дело в том, как он на меня посмотрел. Будто маленький мальчик — огромными распахнутыми глазами, в которых, готов поклясться, отражалась луна. И я почувствовал себя так, словно это я только что оскорбил его.       — Ты хорошо выступил, — говорит Кай, возвращая меня к реальности. Самолет выруливал на мокрую после дождя полосу. — Знаю, ты нервничал, но все прошло отлично.       Он говорит о речи, из-за которой я не спал две ночи подряд.       — Спасибо, хён, — отвечаю я, не глядя на него.       На одно мгновение мне хочется расплакаться. Я чувствую себя совершенно одиноким. А потом становится стыдно за это чувство, ведь вокруг мои лучшие друзья. Люди, готовые ради меня на все. Я люблю их как братьев. И все же не могу избавиться от ощущения, что по-настоящему они меня совсем не знают.       Одиночество преследует меня почти каждый день — нависающий надо мной серый призрак, которому известны все мои мысли. И леденящее понимание: чего бы я ни достиг, какого бы успеха мы ни добились, часть меня всегда будет хотеть чего-то другого. Нуждаться в большем.       Ирония в том, что порой у меня слишком много всего, чего я не хочу и в чем не нуждаюсь. А радость и покой мне приносят куда более простые вещи: поездка на велосипеде по парку Йоидо, одинокая прогулка по случайно попавшемуся книжному магазину или выставке, горячий душ после особенно тяжелой танцевальной репетиции.       — Выпьете что-нибудь перед взлетом? — спрашивает бортпроводница, останавливаясь возле нас с Каем и демонстрируя безупречную белоснежную улыбку.       — Виски, пожалуйста. — Она кивает и переводит взгляд на Кая, который по-прежнему смотрит на меня с любопытством и беспокойством.       — Мне то же самое, — отвечает он, даже не взглянув на нее.       Она торопливо скрывается за занавеской. Не обращая внимания на Кая, я достаю из сумки AirPods и маску для сна. Потом оборачиваюсь и подзываю Луа.       — Я передумал насчет таблеток, — говорю ей, и она спешит за снотворным, от которого я раньше отказался.       Я и без того чувствую усталость. Думаю о своей постели, о том, как прижму к себе Широ и сколько просплю, когда мы вернемся домой. Одному богу известно, когда еще доведется побывать в Европе. Мне бы наслаждаться этой минутой, гордиться собой, чувствовать хоть что-нибудь. Первая корейская группа, которой удалось полностью распродать стадионный тур на Западе. Но внутри лишь усталость, пробравшаяся до самых костей. И страх, потому что мне кажется, что дальше все станет еще безумнее. Будто мы оказались на пути гигантского смерча и, когда он нас накроет, мы не сможем ему противостоять.       Я проглатываю таблетки и виски прямо перед взлетом. Уже в воздухе прошу принести еще выпить и стараюсь не замечать, как Кай время от времени на меня посматривает.       Он делает большой глоток и откидывает голову на спинку кресла. Глаза закрыты, шея бледная и длинная. Выглядит он хорошо, и это тоже выбивает меня из равновесия. Лицо немного похудело, зато на груди и руках прибавилось мышц. И волосы у него длиннее, чем были раньше.       Я смотрю на него, пока смесь снотворного и виски начинает действовать. Сколько прошло с прошлого раза? Три месяца? Четыре? Чаще всего мы трахаемся пьяными. Но не всегда. Просто мы лучше остальных переносим алкоголь, и поэтому дольше остаемся на ногах, когда все расходятся спать. Это легко. Иногда слишком легко. Но главное — удобно. Никаких обязательств, никаких чувств, если не считать той остаточной любви, которую продолжаешь носить в себе после первой влюбленности, даже когда все давно закончилось. Ещё долго после того, как осознаешь, что ничего толком и не начиналось.       Нет риска, что нас разоблачат, поймают или случится что-нибудь еще из того, чем грозят любые романтические отношения, когда ты айдол.       На высоте десяти тысяч футов я размышляю, не отсосать ли ему в туалете. На двадцати уже думаю, что лучше позволю ему трахнуть меня там. Может, это поможет унять зуд, который расползается по коже. Виски и снотворное делают со мной совсем не то, для чего я их принял. К тридцати пяти тысячам футов я начинаю проваливаться в сон и думаю уже о Рафаэле Как-его-там. В частности, о том, как доказал бы ему, что член у меня все-таки есть: нагнул бы его над раковиной в той уборной и заставил принять до конца. Обычно я не сверху, но ради него сделал бы исключение.