Hamartia / Гамартия

Два года спустя

Август

РАФАЭЛЬ       — В общем, мама нашла шато недалеко от Лиона. Скинула мне фотки. Сейчас перешлю тебе.       — Ага, — отвечаю я в трубку, падая спиной на кровать.       Мягкую. Как я люблю.       За панорамными окнами у изножья кровати сияет огнями Чикаго, а ночное небо кажется чернильно-синим.       Блядь, так жрать хочется… Когда я вообще ел в последний раз? От еды в самолете отказался, как обычно. Хочу суши! Надо попросить Сэма сходить поискать.       — Отправила, — говорит Камилла минуту спустя. — Скажи, что думаешь. Оно не такое красивое, как дом на Гарде, зато во Франции. А папа будет гораздо счастливее, если свадьба пройдет во Франции.       — Сомневаюсь. Где бы ты за меня ни вышла, счастливее он не станет. — Я включаю громкую связь и открываю сообщения, чтобы посмотреть фотографии. Ну да, шато как шато.       Камилла хихикает.       — Он привыкнет.       В этом я тоже сомневаюсь. Даже на двадцатую годовщину нашей свадьбы Жереми продолжит меня ненавидеть. И считать недостойным его дочери. Скорее всего, он не так уж далек от истины, но было бы лучше, если бы он об этом не догадался.       А может, именно он в конце концов заставит кого-нибудь из нас ударить по тормозам, и вся эта затея с визгом остановится. Я понятия не имею, какого хрена мы творим. Хотя нет, неправда. Мы делаем это, потому что любим друг друга. Вот только не исключено, что любим мы скорее образ нашей пары. Уверен, отчасти она согласилась из-за эстетики. Ее мать — актриса с «Оскаром». Отец — режиссер, получивший «Золотую пальмовую ветвь». Сестра — супермодель. Муж — рок-звезда.       В близком кругу Камиллы нет ни одного человека с обычной работой. Вся ее жизнь тщательно выстроена, а звездная родословная выглядит как влажная мечта редактора Vogue.       Но да, она любит меня. И я ее люблю. Если уж мне на ком-то и суждено жениться, то только на Камилле Ле Гард.       — Ну и что думаешь? — Теперь она что-то ест. Что-то громко хрустящее мне прямо в ухо.       — Красиво, — признаю я. На фотографиях здание песочного цвета посреди бескрайних виноградников во французской глубинке.       — Красиво? — фыркает она. — И это все, что ты можешь сказать? Я думала, ты поэт.       — Выглядит дорого.       — Платят мои родители, — напоминает Камилла.       — Я же говорил, что не хочу, чтобы они платили.       За последний фильм она получила два с половиной миллиона, а когда я в последний раз встречался со своим финансовым консультантом, дела выглядели более-менее прилично — спасибо последнему туру и паре удачных вложений, на которые я согласился, будучи под кайфом.       — А я ответила, что папа настаивает. Ты ведь не хочешь разозлить его еще сильнее?       — Еще сильнее, чем я бешу его самим фактом своего существования? Нет, пожалуй, не хочу.       — Если тебе станет легче, ты его любимый американец.       — Стало бы, будь это правдой.       Я правда пиздец как хочу есть. Уже аж тошнит. Интересно, что здесь предлагают в рум-сервисе? Я стаскиваю задницу с кровати и иду к круглому обеденному столу у окна, где лежит обтянутая кожей папка с информацией об отеле. Прежде чем открыть ее, беру пульт, включаю телевизор и листаю каналы, пока не нахожу музыкальный.       — Ну? — не отстает Камилла. — Думаешь, это то самое место?       — По нескольким фотографиям сложно сказать… Песня кажется смутно знакомой, но клип уже дошел до середины, а девушку в нем я не узнаю.       — Предлагаешь съездить и посмотреть? У тебя, вроде, в конце месяца свободная неделя, да?       Хочу ли я потратить единственную свободную неделю на осмотр шато, где мы, возможно, поженимся, и то не факт? Честно? Нет, блядь, не хочу.       — Детка, место красивое. Если тебе и твоей маме нравится — давай. — Я стараюсь говорить одновременно воодушевленно и уступчиво. — Мое мнение здесь не особо важно.       — Конечно, важно, Рафа! — Когда Камилла начинает ныть, в ее голосе сразу проступает французская напевность. Иногда так бывает и в постели. — Ты о чем вообще?       Похоже, я не угадал с интонацией. Вздохнув, пробую еще раз.       — Все же знают: когда дело доходит до всей этой свадебной хрени, мужчины отходят в сторону. Невесты с детства мечтают об этом дне, а потом годами пересматривают фотографии. И жалеют, если что-то оказалось не таким, как они представляли. Я хочу того же, чего и ты.       Камилла умилительно стонет.       — Ты можешь быть таким милым, когда захочешь, ты в курсе?       — В курсе. Я слаще американского пирога, детка. — Сука, у них есть крылышки баффало с соусом из голубого сыра и пицца по-чикагски. Я захлебываюсь слюной. Суши можно и завтра заказать.       — М-м, я скучаю.       — Я тоже. Как там Лондон?       — Дождливый.       — Ну разумеется.       — Знаешь, о чем я сегодня вспоминала? Как мы приезжали сюда на папину премьеру… — Клип по телевизору заканчивается, начинается следующий, и голос Камиллы отдаляется, потому что я вижу его.       На нем белая шелковая рубашка с корсетом, из-за которого талия кажется такой узкой, что я мог бы обхватить ее руками. Белые брюки, босые ноги. Он танцует на сцене пустого театра и двигается так, как и должен двигаться настоящий танцор. Изящные линии, балетная пластика. Текучий, как вода.       Покалывание начинается на макушке и спускается по позвоночнику, оседает в животе. И тут он начинает петь. Этот его гребаный голос… Высокий и сладкий, мягкий и гладкий. У мужчин не должно быть таких высоких и сладких голосов. А у него есть. Я ни хрена не понимаю, о чем он поет, но песня звучит чертовски меланхолично. Это не YouTube, так что я не могу включить перевод слов в субтитрах. Он опускается на пол, и на экране появляется другой участник группы, голос у которого ниже, а стиль ближе к рэпу. Я наконец-то снова могу дышать.       Из трубки доносится голос Камиллы.       — Рафа, помнишь? Было жарко.       — Конечно, помню… — с трудом выговариваю я. — Да, жарко.       — Блядь, теперь я возбудилась.       Ага. Я тоже.       — Послушай, детка, мне надо заказать еду. Я не ел в самолете, и мой желудок сейчас сам себя сожрет. Я перезвоню позже, ладно?       — Видимо, придется достать одну из моих игрушек… — горестно вздыхает она. — И представлять тебя.       Я непроизвольно издаю тихий стон. Сразу по нескольким причинам.       — Да, представляй меня. Я в душе сделаю то же самое. Буду думать о тебе, в смысле. Не о себе.       Скорее уж о нем.       Камилла смеется.       — Хорошо, позвони завтра, только не так поздно. Люблю тебя, щеночек.       Я досматриваю клип до конца. Он появляется снова, на этот раз в черном корсете и выглядит как какой-то темный принц фэйри. Потом звоню в службу доставки еды и быстро раздеваюсь, чтобы успеть принять душ до того, как принесут заказ. Мне надо кончить. Образ моей прекрасной девушки, которая лежит сейчас в гостинице с вибратором между ног и думает обо мне, держится в голове примерно минуту.       Потом остается только он.       Я вспоминаю, как выглядела его бледная кожа под черной рубашкой. Представляю, как смотрелся бы этот корсет на голом теле. Потом мысленно добавляю к корсету женские трусики и чулки. Это далеко не первый раз, когда я представляю его в женском белье. Однажды я забил его имя в поисковик и напоролся на фотосессию пятилетней давности, где на него натянули сетчатые колготки. Потом я весь гребаный день не мог выбросить из головы, как перекрещенные нити обтягивали гладкую, словно у девушки, кожу. А когда я представил, как прижимаюсь к этой сетке членом, то чуть не кончил прямо в боксеры.       Безумие какое-то. Как несколько кадров клипа с парнем могут так на меня действовать?       Я не гей. Я точно это знаю.       Камилла — моя идеальная женщина. Талантливая, с чувством юмора, умная, шикарная. Я люблю ее и постоянно дрочу на фантазии о ней, но потом… появляется он.       С той злосчастной встречи в туалете я не раз пытался представлять других парней в том же контексте, в котором невольно представляю его. Ничего не выходит. И я говорю о парнях, которых все поголовно считают горячими. Блядь, да я постоянно вижу Мейсона голым и могу со всей уверенностью заявить: мне ни разу не захотелось его трахнуть. Я даже не уверен, что именно этого хочу от Ли Джехёна. Понятия не имею, что бы я сделал, если бы он нагнулся, раздвинул ягодицы и попросил меня взять его.       Отлично, блядь. Только этих мыслей мне и не хватало.       И, не успев изгнать из головы картинку, как он стоит, нагнувшись, в душевой, я кончаю себе в ладонь. Представляю как по его заднице стекает вода вперемешку с моей спермой, а он смотрит на меня через плечо, одурманенный и обессиленный.       Я выхожу из душа, чувствуя себя грязнее, чем был до него. Но, похоже, мне этого было мало, потому что, натянув спортивные штаны и футболку, я снова ложусь на кровать, беру телефон и ищу тот самый клип.       Он новый, сообщает YouTube. Вышел три часа назад. Уже двенадцать с половиной миллионов просмотров и восемьсот тысяч комментариев. Охуеть. Нашему клипу понадобилось бы полгода, чтобы набрать столько. И то не факт, что набрал бы.       Но у этих парней все, к чему они прикасаются, превращается в золото. Такое чувство, будто они захватывают мир, а всем остальным остается только сидеть и смотреть. Они уже были довольно известными, когда мы выступали с ними на одной площадке в Париже. Теперь же взлетели куда-то в стратосферу. Их популярность огромной махиной нависла над всей музыкальной индустрией, как один из тех гигантских инопланетных кораблей.       Я дважды пересматриваю клип, прежде чем приносят еду. Пока ем, Зик пишет, что они собираются как следует нажраться, и предлагает через полчаса встретиться в холле. Вообще-то я не против, но в два часа дня у нас саундчек, а я снова провалился в одну из кроличьих нор имени Джехёна и теперь физически не могу себя из нее вытащить. Даже если бы захотел.       Покончив с крылышками, я захожу к нему в инстаграм. Он выложил новый клип и, как обычно, добавил подпись на корейском, которую приходится переводить через приложение. «Некоторые птицы не летают». Песня называется «Белый голубь», так что, наверное, этот перевод подходит.       Вокруг аватарки профиля горит ободок, значит, он выложил сторис. Нажимаю и вижу, как он катается на велосипеде по ночному городу. Полагаю, по Сеулу. Над белой маской из-под бейсболки видны смеющиеся глаза. Рядом с ним какой-то парень — возможно, один из участников группы, но из-за маски не разобрать, кто. Джехён пытается снимать на ходу, велосипед слегка виляет, и оба начинают смеяться еще сильнее. Смех у него низкий. По певческому голосу ни за что не догадаешься.       В следующей сторис он сидит в ресторане. Перед ним миска дымящейся лапши. Джехён втягивает ее в себя с громким хлюпаньем, а потом показывает вид из окна.       Последняя сторис — скриншот нового клипа с десятью миллионами просмотров на YouTube и несколькими плачущими рожицами и сердечками. Десять миллионов за два часа. В голове не укладывается.       Я с руганью отбрасываю телефон. Пора прекращать эту херню. Серьезно. Моя одержимость этим парнем уже давно стала какой-то нездоровой. И ведь хрен кому расскажешь. Стыдно. Это все равно что тайком смотреть порно с фурри. Хотя нет, наверное, еще хуже.       Я представляю, что сказали бы Мейс или Кроуфорд, если бы я им признался, и от затылка до поясницы пробегает холодок. Это нужно прекратить. Я могу остановиться. Мне кажется, я пока еще в какой-то степени себя контролирую. Захочу и остановлюсь. Просто пока не хотел.       Ложась спать, я надеюсь, что он мне приснится. До сих пор не могу забыть сон, который видел несколько месяцев назад. Джехён скакал на мне в сетчатых колготках и с толстой серебряной цепочкой на шее, за которую я мог притягивать его к себе. У него были проколоты соски, и он играл с ними, пока я кончал в него.

✘✘✘

      Машины забирают нас около часа дня и везут на площадку. От Мейсона и Кроуфорда разит бурной ночью — сладковатый застоявшийся дух текилы и пива мгновенно заполняет салон минивэна. Волосы Кроуфорда висят сальными патлами, лицо бледнее обычного. Когда Мейсон опускает стекло, высовывает голову наружу и стонет, я не выдерживаю и усмехаюсь, продолжая листать телефон. Мейсон мрачно на меня косится. Выглядит он лучше Кроуфа. Природный золотистый оттенок кожи отлично скрывает последствия недосыпа, а почти черные глаза гармонично смотрятся в ореоле темных кругов — даже подводка не нужна. Щетина чуть более отросшая, чем обычно, но в целом он выглядит свежо.       Он опускает взгляд на мой телефон, но тут же его отводит, откидывает голову на спинку сиденья и закрывает глаза.       Я рассматриваю фотографию от Кам. Она лежит в постели в белом кружевном лифчике, и больше на ней ничего нет.       «Думала о тебе. Спокойной ночи, малыш. Целую».       Пишу в ответ, что она выглядит потрясающе, и это чистая правда. Еще сообщаю, что вырубился перед включенным телевизором. Тоже правда. Вообще я стараюсь не врать слишком часто, потому что единственная большая ложь, которую таскаю в себе, уже разрослась до размеров гребаного Левиафана. Внутри меня просто не осталось места для чего-то еще.       Звук на площадке дерьмовый, и я прямо говорю об этом звукорежиссеру. Я едва слышу себя в наушниках, а ведь через несколько часов зал заполнят шесть тысяч орущих людей. Парни тоже играют хреново, но им я об этом не говорю. Просто пою, играю и надеюсь, что через семь часов все будет нормально. А если нет, мне будет уже пофиг, потому что к тому времени я нажрусь в хлам.       После саундчека мы собираемся в номере Кроуфа вокруг дорожек кокса. Прекрасные и безупречно белые, они напоминают мне фарфоровую кожу Джехёна. Из-за моей толерантности первая вообще не вставляет. Вторая и третья творят чудеса, а потом я возвращаюсь к себе, чтобы принять душ.       Я лежу на кровати, голый и с еще мокрыми волосами, когда приходит уведомление.       Снова что-то выложил. Короткое видео, где он танцует под песню Хейвен Уильямс, которая последние недели звучит на каждом углу. Она уже месяц держится на вершине Billboard Hot 100.       Комната, в которой он находится, похожа на танцевальную студию — белые шторы и яркий солнечный свет. На нем свободные черные брюки, возможно, шелковые, и черная полупрозрачная рубашка с одной-единственной пуговицей низко на груди. Когда он двигается, мелькает плоский, твердый живот.       Волосы длиннее, чем на остальных фото, хотя обычно он носит головные уборы. Половина убрана в пучок, но отдельные пряди идеально обрамляют лицо. Босые ноги практически не касаются отполированного деревянного пола.       Только он и музыка — падают и взмывают, взмывают и падают. Разворот, прыжок. Он обхватывает себя руками, замирает и смотрит прямо в камеру. Та стремительно приближается и останавливается примерно в футе от его лица. Глаза широко распахнуты, дыхание тяжелое. Затем губы чуть приоткрываются, и по ним скользит легкая тень усмешки. Экран гаснет. Мой член твердеет. Мгновение назад был расслаблен, а теперь стоит колом. Хватило одного движения губ. Его губ.       Мой блокнот лежит на столике. Тексты песен в нем представляют собой полный бардак, как всегда вначале. Почерк тоже. Я просто записываю слова, иногда целые предложения, которые, на мой взгляд, звучат неплохо, и зацепившие чем-то строки из книг или чужих песен.       Язык, губы, светлая кожа. Все кажется неправильным. И ты тоже.       Последнюю фразу стираю, иначе Камилла подумает, что это о ней.       Звоню на ресепшн и прошу принести бутылку Jameson, потому что виски из мини-бара я допил сразу после возвращения от Кроуфорда. А еще потому, что только алкоголь способен приглушить нарастающую тревогу перед выступлением.       Я почти не помню, как одевался. Зато помню концерт. Сцена меня успокаивает. Я настолько отрешен, расслаблен и свободен, что меня совершенно не донимает вся эта херня, которая постоянно лезет в голову. Думаю только о выступлении. Это единственное, ради чего я существую. Единственное, что делаю хорошо, и с этим никто не поспорит. Я рожден для этого. Может, унаследовал от Финна, а может, приобрел за долгие годы тяжелой работы. Надеюсь, что второе — не хочу быть ему ничем обязанным.       Эти два часа, пока я двигаюсь, общаюсь с залом, усмехаюсь и танцую, я действительно тот, кем меня считают. Человек, которого я узнаю. Толпа дает мне все, что нужно: она здесь, она верна мне и не сводит с меня глаз. Я замечаю, что в «Черной реке» не попадаю в ноты. Парни тоже замечают, а зрители — нет. Или им просто плевать.       Мы никогда не выходим на бис, но сегодня мне хочется. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в гостиничный номер и не оставаться наедине со своими мыслями.       Поэтому еду с парнями в клуб в Вест-Лупе, где компания забронировала для нас отдельную зону. Заведение стилизовано под забегаловку, хотя потолки здесь высокие, а за огромной барной стойкой, огибающей весь зал, сияют бутылки со всеми сортами виски, какие только существуют. В четыре утра мы гурьбой вываливаемся наружу и рассаживаемся по машинам. Как обычно, нас поджидают папарацци. Одного я узнаю, потому что этот тип повсюду за нами таскается. Кажется, его зовут Фил. Не знаю, сколько денег он на мне заработал, но явно немало.       У двери своего номера я обнаруживаю, что потерял ключ-карту. Спускаться вниз впадлу, поэтому я начинаю колотить в дверь Мейсона. Кроуфорд привез с собой девушку, а Зик и Клео наверняка уже спят, так что выбор ограничен. Мейсон еще и не собирался ложиться. Он открывает бутылку шампанского, выкладывает несколько дорожек и весь следующий час объясняет, почему «Atom Heart Mother» — самый недооцененный альбом Pink Floyd. В какой-то момент мои глаза слипаются, и я намертво вырубаюсь на диване.       Он мне не снится.